Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 44)

— Я могу программно инвертировать биты данных, — сказал он задумчиво. — Но питание и землю так не перекинешь.

— Паяем, Женя, — отрезал Морозов. — Паяем.

Через десять минут лаборатория наполнилась запахом, который невозможно спутать ни с чем. Едкий, сладковатый дым сосновой канифоли. Сизые струйки поднимались к потолку, сплетались в клубы, создавая атмосферу какого-то техногенного святилища.

Вскоре в помещении стало нечем дышать. Семь паяльников, включенных одновременно, разогрели воздух до состояния сауны. К запаху канифоли примешивался запах жженой изоляции и пота. Морозов работал в паре с Громовым: Алексей срезал старые пайки, зачищая концы проводов скальпелем, а Евгений, матерясь сквозь зубы, насаживал новые кембрики.

— Главное — не перегреть контакты в колодке, — бормотал Валера, работая с ювелирной скоростью. — Пластик поплывет — разъем в мусор.

Наташа Рогова взяла на себя самую нудную работу — лужение. Она обмакивала концы тонких проводов МГТФ в спиртоканифольный флюс и касалась их жалом паяльника. Маленькие капли припоя серебристыми бусинками застывали на меди.

— Знаете, — вдруг сказала она, не отрываясь от работы, — я в Александрове видела, как собирают телевизоры на конвейере. Там у женщин руки двигаются как у роботов. А мы тут… как алхимики в подвале.

— Алхимики золото варили, — хмыкнул Олег, зачищая тридцатый по счету провод. — А мы варим будущее. Из дерьма, палок и зеркальных разъемов.

Липатов сидел в центре этого хаоса. Он не паял — у него слишком дрожали руки. Он выполнял роль живого ОТК: брал перепаянный разъем, внимательно изучал его под лупой и прозванивал каждый вывод мультиметром, сверяясь со схемой. Каждое «пиииик» прибора отдавалось в тишине комнаты победным гонгом.

Семь человек сидели вокруг столов. Слышалось только шипение припоя, стук кусачек и короткие, рубленые фразы:

— Третий готов.

— Кембрик дай.

— Олово кончилось.

— Держу.

— Паяй.

Первый разъем — тот самый, с опытного образца — переделали за сорок минут. Валера работал как автомат: нагрев, рывок, зачистка, флюс, касание, остывание.

Когда последний провод лег на правильное место, руки у Левши мелко тряслись.

— Пробуем, — сказал он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Липатов, который выглядел постаревшим лет на десять, снова взял разъем. Теперь он смотрел на него с ненавистью и страхом.

Щелк.

Громов снова щелкнул тумблером.

Писк трансформатора. Вспышка экрана. Мигающий курсор.

Миг. Миг.

Липатов протянул палец. На нем, поверх старой изоленты, появилось новое пятно ожога.

Он нажал клавишу «П».

На экране, в том месте, где мигал курсор, вспыхнула молочно-белая, состоящая из крупных пикселей буква.

«П».

— Есть! — выдохнул Пашка.

Липатов нажал «Р». «И». «В». «Е». «Т».

«ПРИВЕТ» — светилось на экране.

Простое слово. Шесть байт информации. Но для людей в этой комнате оно значило больше, чем полное собрание сочинений Ленина.

— Работает, — Морозов прислонился спиной к стене и сполз вниз, прямо на пол. Он достал зажигалку и щелкнул ей, просто чтобы занять руки. — Работает, зараза.

— Один готов, — сказал Валера, глядя на гору коробок с остальными клавиатурами. — Осталось сорок девять.

Липатов поднял голову. В его глазах, за толстыми стеклами очков, больше не было паники. Там горел тот же огонь, что и в жале паяльника.

— Следующий, — сказал он сухо. — Подавайте следующий.

За окном окончательно рассвело. День обещал быть долгим, жарким и полным едкого дыма победы.

Глава 24. Сборка: Механический ад

Август во Владимире стоял душный, плотный, как ватное одеяло, которым накрыли раскаленную сковородку. В лаборатории КБ-3 воздух можно было резать ножом, и на срезе он наверняка оказался бы слоистым: слой табачного дыма, слой канифольной гари, слой запаха немытых тел и густой, приторный аромат плавящейся пластмассы.

Алексей Морозов стоял у верстака, скрестив руки на груди, и смотрел на спину Валеры Левши. Спина эта, обтянутая мокрой от пота серой рубашкой, выражала всю скорбь советского народа.

— Не лезет, — глухо сказал Валера, не оборачиваясь.

В этом коротком «не лезет» была заключена эпитафия всем планам, графикам и надеждам на светлое кибернетическое будущее.

На столе перед мастером лежал корпус ВКУ. Точнее, это была родная пластиковая «морда» от телевизора «Юность», к которой Валера пытался приклепать глухую фальш-панель из ударопрочного полистирола, чтобы закрыть уродливые дыры от снятых ручек переключения каналов. Фальш-панель была вырезана идеально, зашкурена и выглядела очень футуристично.

А рядом лежал вынутый из корпуса кинескоп. Маленькая, хищно поблескивающая стеклянная колба с узким горлом, опоясанная железным бандажом с широкими монтажными ушками.

И вот эти две вселенные — новая плоская панель и крепежные уши кинескопа — отказывались встречаться.

— На сколько? — спросил Морозов. Голос его был спокойным, но он с такой силой сжал в руке карандаш, что тот хрустнул.

Валера повернулся, вытирая пот со лба.

— Пять миллиметров, Алексей Николаевич. По ушам крепления. Понимаете, какая петрушка получается… В Александрове на складе всё в одну кучу свалили. Корпуса-то, получается, набрали от обычной, бытовой «Юности». А трубки… — он ткнул штангенциркулем в мощный стальной пояс кинескопа, — трубки нам попались из спецпартии, для мобильных радиостанций. Там бандаж усиленный, под вибростенд, и уши крепления на пять миллиметров шире разнесены.

— То есть они не от этих корпусов? — уточнил Морозов.

— В том-то и беда. В темноте ребята хватали, что под руку попалось. Если бы мы родную «бытовуху» ставили — она бы со свистом вошла. А эти «военные» уши упираются в ребра жесткости. Или ребра срезать, и тогда всё ВКУ будет на честном слове держаться, или…

Морозов подошел ближе. Пять миллиметров. Ничтожная величина в масштабах вселенной. Катастрофическая — в масштабах жесткого корпуса.

— Если давить — лопнет, — констатировал Левша. — Стекло напряженное. Чуть перекос — и схлопнется внутрь. Будет бабах, как от РГД-5. И осколки в лицо.

— Переделывать корпус? — спросил подошедший Олег Тимофеев. Он жевал спичку и выглядел так, словно не спал неделю (что было недалеко от истины).

— Неделя, — отрезал Валера. — Новые лекала, клейка, сушка, шпатлевка. Полистирол кончился, надо идти на поклон к снабженцам, а у них сейчас инвентаризация.

Морозов посмотрел на календарь, висевший на стене. На нем был изображен ледокол «Арктика», взламывающий льды. Дата «15 августа» была обведена красным маркером. До приезда комиссии из Министерства оставалось меньше двух недель. А у них было пятьдесят кинескопов и пятьдесят корпусов, которые ненавидели друг друга.

— У нас нет недели, — сказал Алексей. — У нас нет даже двух дней.

Он перевел взгляд на кинескоп. Потом на Валеру. Потом на массивный железный ящик в углу, где хранился «тяжелый» инструмент.

— Режь, — сказал он.

Валера поперхнулся воздухом.

— Что?

— Режь уши, — повторил Морозов. — Спиливай лишнее. По месту.

В лаборатории повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит трансформатор в углу.

— Алексей Николаевич, вы в своем уме? — шепотом спросил Валера. — Это бандаж. Он на вакуумной колбе. Там натяжение сумасшедшее. Вибрация от камня, нагрев… Одно неверное движение, диск закусит — и трубка вдребезги.

— На стенде-то оно красиво было, — проворчал Пашка, придерживая тяжелый кожух «Юности». — Пока всё на проводах по столу было раскидано, ничто нигде не мешало. А как начали в корпуса паковать — так привет, приехали. Оказывается, реальный мир теснее, чем чертеж на миллиметровке.

— Ты понимаешь, Валера, что бандаж держит атмосферное давление на колбу? — Олег Тимофеев подошел ближе, его лицо выражало крайнюю степень тревоги. — Если ты перегреешь сталь, бандаж лопнет. Кинескоп схлопнется внутрь. Имплозия, Валера! Тебя этим стеклом через всю лабораторию припечатает!

Морозов проигнорировал техническую лекцию. Он смотрел прямо в глаза Левше.