Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 38)
— Так точно, — вытянулся Олег.
— Ну, с Богом. Или с Марксом, кто там у вас нынче в почете.
Она отступила назад, сложив руки на груди. Снова превратилась в монумент. Страж ворот.
Олег подсадил Наташу в высокую кабину ГАЗона, забросил сверток с пирожками на торпеду, и залез сам. Дверь захлопнулась с жестяным звоном. В кабине было тесно. Пахло старым дермантином, табаком и теперь — свежей выпечкой.
— Наконец-то, — буркнул Коля, втыкая передачу с жутким скрежетом. — Прощание славянки, блин.
Грузовик дернулся, чихнул и медленно покатился прочь от проходной.
Олег прильнул к пыльному боковому зеркалу. Зинаида Васильевна стояла на крыльце, приложив ладонь козырьком ко лбу, защищаясь от солнца. Она смотрела им вслед. Фигурка её уменьшалась, пока не скрылась за поворотом кирпичного забора.
— Ну вот и всё, — тихо сказала Наташа. Она развернула газету, и по кабине поплыл одуряющий аромат жареной капусты. — Будешь?
Олег взял горячий, маслянистый пирожок. Откусил. Тесто было воздушным, начинки — много, с луком и яйцом, как полагается. Вкусно до головокружения.
— Буду, — сказал он с набитым ртом. — Мировая тетка.
Они ехали по улицам Александрова. Мимо проплывали одноэтажные деревянные дома с резными наличниками, пыльные тополя, магазины с вывесками «ПРОДУКТЫ» и «ТКАНИ». Город жил своей медленной, тягучей жизнью. Женщины шли с авоськами, мужики курили у пивного ларька, дети гоняли мяч на пустыре.
Никто из них не знал, что в этом грязном фургоне с надписью «Х ЕБ» едет то, что через пару лет может изменить их жизнь. То, что позволит их детям не просто гонять мяч во дворе, а управлять космическими кораблями на экране телевизора.
Или не изменит. Если они не довезут. Если Морозов не соберет схему. Если министерство зарубит проект.
Олег посмотрел на Наташу. Она жевала пирожок, глядя в окно, и крошки падали ей на колени. Она выглядела спокойной.
— О чем думаешь? — спросил он.
Наташа повернулась.
— Думаю о том, как мы будем подключать это всё во Владимире. Пятьдесят мониторов, Олег. Это же целый класс. Это… масштаб.
— Это пятьдесят потенциальных пожаров, — усмехнулся Олег, но в его голосе не было привычной едкости. — Оптроны АОТ101А. Надо будет пересчитать резисторы в цепи светодиода. Если ток будет слишком большой, они деградируют за месяц.
— Пересчитаем, — кивнула она. — У нас есть Люба. Она поможет.
— Люба… — Олег вспомнил хрупкую девушку-схемотехника из их КБ. — Интересно, как они там с Женькой? Небось, опять подрались из-за временных параметров памяти.
— Или наоборот, — загадочно улыбнулась Наташа.
Грузовик выехал за черту города. Асфальт сменился бетонкой, колеса мерно застучали на стыках плит. Каждый стык отдавался в сердце Олега глухим ударом.
Он откинулся на жесткую спинку сиденья и закрыл глаза. Перед внутренним взором плыли схемы. Видеоусилитель. Строчная развертка. Кадровая. Синхросмесь. Все эти линии и точки, которые раньше были абстракцией на бумаге, теперь обрели плоть. Стеклянную, хрупкую, вакуумную плоть.
Они сделали это. Они реально это сделали.
Он сунул руку в карман и нащупал там маленький, холодный корпус оптрона АОТ101А. Тот самый, первый, который он вертел в руках после удара током. Талисман.
— Наташ, — позвал он, не открывая глаз.
— М?
— А Зина права была.
— Насчет чего?
— Насчет тебя. Ты толковая. Без тебя я бы с этой теткой точно до драки дошел. Или до инфаркта.
Наташа промолчала. Только плечом легонько коснулась его плеча. Грузовик тряхнуло, и их прижало друг к другу. Олег не отодвинулся.
Впереди была дорога на Владимир. Впереди был «Финал» — сборка прототипа. Впереди была неизвестность.
Но сейчас, в этой кабине, пахнущей капустными пирогами и надеждой, всё казалось возможным. Даже коммунизм. Или, по крайней мере, малую ЭВМ.
Коля-Хромой включил радио. Сквозь треск помех прорвался голос Высоцкого:
Олег улыбнулся. На краю они уже постояли. Теперь пора прыгать.
Глава 21. Дорога: Встреча на трассе
Августовский дождь на трассе М7 не шел — он висел в воздухе плотной, серой взвесью, превращая мир в акварель, написанную неумелой рукой школьника: размытые контуры деревьев, серые полосы асфальта, грязные кляксы машин. Стеклоочистители старенького мебельного фургона, в котором ехал Сергей Липатов, работали с гипнотическим скрипом:
Они стояли на обочине у безымянного кафе, больше напоминающего бетонный дот, временно переоборудованный под общепит. До Владимира оставалось километров тридцать, но водитель «мебельной будки», дядя Гриша, заявил, что «без горячего супа машина дальше не поедет». Это был тот самый «левый» рейс, организованный Морозовым через какие-то немыслимые коррупционные схемы с талоном на румынскую стенку. Липатов старался не думать о том, что сейчас он, ведущий инженер государственного КБ, сидит в кабине грузовика, доверху набитого контрабандным металлом и пластмассой, и жует сухую травинку, глядя на мокрую дорогу.
— Сергей Дмитрич, — Пашка Кузьмин, сидевший у окна, пошевелился. Его тельняшка, некогда бело-синяя, теперь приобрела равномерный оттенок графитовой смазки. — А если нас тут ГАИ прихватит? У нас же в кузове… ну, вы сами знаете. Почти полтонны «товаров народного потребления», которые ни в одну накладную не влезут.
Липатов снял очки и принялся протирать их платочком. Платок был грязным. Очки — грязными. Руки… Руки Липатова, которыми он привык держать только рейсфедер и логарифмическую линейку, сейчас напоминали руки забойщика в шахте. Въевшаяся в поры металлическая пыль, синяя изолента на указательном пальце, сбитые костяшки.
— Павел, — голос Липатова звучал глухо, как из бочки. — Если нас остановит ГАИ, я им покажу ТУ. У меня папка толщиной в кирпич. Там подпись Рябова, печать «Счетмаша» и согласование с пожарными. Бюрократия — это щит, Паша. Чем больше бумаги, тем меньше вопросов.
Липатов похлопал по тяжелому портфелю, который лежал у него на коленях. Внутри, помимо техзадания, покоились бесценные артефакты: акты о списании «неликвидной стеклотары», доверенности с тремя треугольными печатями и загадочная справка о «проведении полевых испытаний систем телеметрии». В советской системе координат этот ворох бумаг обладал магической силой — он превращал «хищение» в «эксперимент», а «левый рейс» — в «государственную необходимость».
— Знаешь, в чем секрет, Паша? — Липатов посмотрел на напарника поверх мутных очков. — Нужно писать так, чтобы инспектор ГАИ на третьей строчке почувствовал себя идиотом. Больше терминов, больше ссылок на закрытые постановления Совмина. Когда человек не понимает, что написано, он предпочитает не связываться. Для него мы не инженеры, мы — жрецы непонятного культа, за которыми стоит невидимая, но очень тяжелая рука Министерства.
— И эта рука сейчас держит нас за горло, — хмыкнул Кузьмин. — Потому что если мы не довезем это до понедельника, никакая печать Рябова нас не спасет от инквизиции в лице Белова.
— Ага, — хмыкнул Пашка. — Скажем, что везем стратегический запас клавиатур для инопланетян.
Дверь со стороны водителя распахнулась, впуская в душную кабину запах сырости и дешевого табака. Дядя Гриша, необъятный мужик в кепке-аэродроме, вытер усы рукавом.
— Ну чего сидим, интеллигенция? Пошли жрать. Там солянка — ложка стоит. И кофе есть. Ну, то есть, написано «кофе», а по вкусу — как будто жженые покрышки заварили. Но бодрит.
Липатов вздохнул. Желудок предательски сжался. Последний раз они ели тушенку в общежитии Калуги, когда солнце только вставало.
— Пошли, Паша. Война войной, а обед по расписанию.
Они вывалились из кабины прямо в лужу. Дождь мгновенно пропитал пиджак Липатова, сделав его тяжелым и холодным. Они побежали к кафе, хлюпая по грязи. Внутри было накурено так, что топор можно было вешать. Пахло кислой капустой, пережаренным маслом и мокрой шерстью. За липкими столами, покрытыми клеенкой в цветочек, сидели дальнобойщики — суровые мужики, похожие на медведей, разбуженных среди зимы.
Липатов и Пашка заняли столик у окна. Через мутное стекло, по которому змеились ручейки воды, была видна трасса. Машины проносились мимо с шипением, обдавая обочину фонтанами грязи.
— Две солянки и два кофе, — скомандовал Липатов подошедшей буфетчице, женщине с лицом, выражающим вековую скорбь русского народа. — И хлеба побольше.
Когда принесли еду, Пашка набросился на суп, как голодный волк. Липатов ел медленно, методично, словно выполнял чертеж. Он смотрел на свои руки, лежащие на клеенке. Эти руки создали пятьдесят модулей клавиатур за одну ночь. Надфилем. Вручную. Это было иррационально, дико, антинаучно. Но это работало. Он чувствовал странную, почти физическую связь с этими клавишами. Он знал каждый заусенец, каждую пружинку.
Вокруг них текла совсем другая жизнь. За соседним столом двое водителей в замасленных фуфайках громко спорили о качестве солярки на заправке под Вязниками. У стойки кто-то требовал «жалобную книгу», потому что в котлетах оказалось больше хлеба, чем мяса. Это был мир очередей, планов по валовому сбору зерна и вечерних новостей «Времени». И в этом мире их две машины выглядели бы абсурдно, если бы кто-то заглянул под брезент.