Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 36)

— Знаете, Сергей Дмитрич, — вдруг сказал Пашка, не прекращая движения рукой. — А ведь это и есть наша кибернетика.

— Что именно? — Липатов сдул стружку с очередной пластины.

— Вот это. Мы тут грезим о битах, байтах, искусственном интеллекте… А в основе всего — мужик с напильником.

Липатов усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

— Есть старый анекдот, Паша. Купили американцы у СССР чертежи новейшего истребителя. Собрали — получился паровоз. Разобрали, собрали снова — опять паровоз. Пишут претензию. А наши отвечают: «Вы инструкцию читали? Там же мелким шрифтом написано: после сборки обработать напильником».

— Во-во, — Пашка хохотнул, и облачко пыли сорвалось с его носа. — Мы сейчас этот мелкий шрифт и исполняем.

— Вы думаете, в IBM тоже так сидят? — вдруг спросил Пашка, рассматривая крохотный магнит на свет. — Ну, в Америке. Сидят в трусах и пилят кнопки надфилем?

Липатов замер, глядя в темноту за окном.

— В IBM, Паша, работают по-другому. Там разделение труда доведено до абсолюта. Один рисует шрифт на клавише, второй высчитывает упругость пружины, а третий заказывает сталь нужной марки у четвертого. У них есть «Синий Гигант» — корпоративная мощь, где каждый чих прописан в регламенте.

Липатов взял очередную пластину.

— Но у них нет одного. У них нет такой яростной необходимости выживать. Их компьютеры растут в стерильных лабораториях, как оранжерейные цветы. А наша «Сфера»… она как чертополох. Она пробивается сквозь асфальт, сквозь дефицит, сквозь кривые матрицы Рябова и дурость снабженцев. Мы не просто копируем их архитектуру, Паша. Мы адаптируем её под нашу энтропию.

— Звучит красиво, — хмыкнул Кузьмин. — Только руки от этого «чертополоха» болят так, будто я вагон угля разгрузил.

— Зато, — Липатов поднял надфиль, — когда мы её включим, она будет работать там, где хваленая IBM сгорит через пять минут от перепада напряжения или заклинит от первой же пылинки. Наша техника должна уметь работать в условиях, когда вокруг всё разваливается. Это наш единственный шанс их обойти — не в изяществе, так в живучести.

— Кибернетика для экстремальных условий, — резюмировал Пашка. — Ладно, идем дальше. Сороковой толкатель, пошел…

Липатов взял очередную клавишу. На боку торчал крохотный заусенец пластмассы — след от стыка пресс-формы. Именно эта мелочь не давала кнопке ходить свободно. Он аккуратно срезал его ножом, потом прошелся надфилем по краю.

Пальцы болели. Кожа на подушечках большого и указательного пальцев стала красной и горячей, там назревали мозоли. Правая рука, державшая инструмент, начала неметь.

Он вспомнил свою чистую, прохладную лабораторию во Владимире. Стопки бумаги. Тихий шелест страниц. Запах кофе. Как же далеко это было сейчас. Здесь пахло потом, канифолью и разогретым металлом. Но странное дело — Липатов вдруг поймал себя на мысли, что он… счастлив.

Нет, не счастлив в привычном понимании. Он испытывал мрачное, мазохистское удовлетворение. Здесь не было двусмысленности. Была проблема: дырка меньше кнопки. Было решение: снять стружку. И был результат: щелк-щелк.

— Двадцатая готова, — сообщил Пашка, откладывая готовый блок в стопку.

— У меня восемнадцатая, — отозвался Липатов. Он отставал, но старался держать темп.

К трем часам ночи разговоры стихли. Сил на слова не осталось. Они работали как автоматы. Взять пластину. Проверить отверстие. Вжик-вжик. Взять кнопку. Проверить грань. Вжик. Вставить пружину. Вставить магнит. Вставить шток. Защелкнуть. Проверить.

Если застревает — разобрать, повторить.

В какой-то момент Липатов порезался об острую кромку стали. Кровь выступила на пальце темной каплей. Он машинально сунул палец в рот, ощущая металлический привкус, затем туго замотал порез куском синей изоленты и вернулся к надфилю.

Пластыря не было. Времени жалеть себя — тоже.

Около четырех утра, когда небо за окном начало сереть, приобретая цвет той самой стали, которую они мучили, Пашка уронил надфиль. Инструмент звякнул об пол и закатился под кровать.

— Всё, — прохрипел Пашка. — Руки не держат. Перекур. Пять минут.

Он откинулся на спину прямо на пол, раскинув руки. Его тельняшка была серой от пыли, на щеке красовался черный мазок.

Липатов встал, чувствуя, как хрустит каждый позвонок. Подошел к окну.

Город спал. Где-то далеко прогрохотал первый трамвай. Воздух стал чуть свежее, но в нем уже чувствовалось предвестие новой жары.

Липатов посмотрел на свои руки. Они были черными. Въевшаяся грязь, которую не отмоешь никаким мылом, только пемзой, и то не сразу. Ногти были обломаны. На правом указательном пальце вздулся водянистый пузырь мозоли.

Это были руки рабочего. Руки создателя.

Впервые за много лет он не чувствовал себя винтиком в машине бюрократии. Он сам строил машину.

— Сергей Дмитрич, — голос Пашки с пола звучал сонно. — А ведь мы реально психи. Нормальные люди сейчас спят. Или на дачу собираются. А мы пластмассу точим.

— Мы не психи, Паша, — Липатов повернулся от окна. — Мы инженеры. В этой стране это диагноз.

Он вернулся к столу. Оставалось еще двенадцать штук. Самых трудных. Глаза слипались, песок под веками превратился в булыжники.

— Вставай, Кузьмин. Родина тебя не забудет. Но и не вспомнит, если мы не закончим к восьми.

Они допиливали последнюю партию уже под радио — в шесть утра заиграл гимн Советского Союза. Торжественная музыка странно сочеталась с ритмичным скрежетом надфилей.

Когда последняя, пятидесятая клавиатура легла в стопку, Липатов почувствовал не триумф, а опустошение. Он просто выключил настольную лампу.

Утреннее солнце ударило в окно, осветив результат их ночной вахты.

Пятьдесят стальных блоков. Ровные ряды клавиш. Они выглядели… промышленно. Не как поделка из дворца пионеров, а как изделие. Тяжелое, надежное, советское.

Липатов взял одну клавиатуру. Провел пальцем по рядам.

Так-так-так-так.

Клавиши податливо уходили вниз и с сухим, четким щелчком возвращались обратно. Ни одна не залипла. Ни одна не перекосилась. Это была музыка. Симфония допусков и посадок.

— Красота, — выдохнул Пашка, стоя рядом. Он шатался от усталости, глаза были красными, как у кролика. — Прямо как на тех американских машинах, только железнее.

— Лучше, — сказал Липатов. — Потому что это наше.

Он начал укладывать собранные блоки в коробки, бережно перекладывая их старыми газетами.

— Собирайся, Паша. Надо всё это вниз, к подъезду спустить. Морозов телеграфировал, что фургон будет с минуты на минуту.

— А умыться? — Пашка посмотрел на свои ладони, почерневшие от стальной пыли.

— Потом умоешься. Сейчас главное — погрузиться. Мебельный фургон из Москвы ждать не станет, у водителя график.

Они вышли из общежития, нагруженные коробками, похожие на грузчиков, ограбивших скобяную лавку. Липатов в своем мятом костюме, с грязными руками и горящими глазами, выглядел безумно. Но когда он шел по утренней Калуге, ему казалось, что он несет не коробки с железками, а сокровища короны.

Или, по крайней мере, ключи от будущего. Ключи, которые пришлось подгонять напильником.

Глава 20. Александров: Прощание с Зиной

Утро в Александрове пахло не свежестью, а мокрым асфальтом, непрогоревшим бензином А-76 и, почему-то, сдобой. Этот последний запах был самым навязчивым. Он пробивался сквозь вонь выхлопной трубы старенького ГАЗ-53, щекотал ноздри и вызывал предательское урчание в животе, который за последние сутки видел только крепкий чай и половину пачки «Родопи».

Олег Тимофеев стоял у открытого кузова хлебного фургона, привалившись плечом к обшарпанному борту. На грязно-белой будке красовалась выцветшая надпись «ХЛЕБ», причем буква «Л» почти отвалилась, превращая слово в загадочное «Х ЕБ». В этом была какая-то высшая инженерная ирония: везти будущее советской кибернетики в машине, предназначенной для развоза буханок и батонов.

— Не дрова везешь, инженер, — буркнул Коля-Хромой, водитель, высунувшись из кабины. Он сплюнул папиросу на асфальт и с сомнением посмотрел на задние двери фургона. — Если на кочке тряхнет, твое стекло в крошку осыплется. Потом объясняй в гараже, почему у меня в кузове вместо крошек стеклянная пудра.

— Не осыплется, — Олег потер переносицу, оставляя на ней очередной грязный развод. — Мы их в ватники упаковали так, что хоть с самолета сбрасывай. Главное — не гони. Шестьдесят километров в час — твой предел. Понял?

— Учил ученого, — огрызнулся Коля, но двигатель глушить не стал. Мотор работал неровно, с перебоями, словно задыхался от собственной астмы.

— Олег, ты уверен, что мы правильно делаем? — Наташа с тревогой посмотрела на удаляющиеся корпуса завода. — Морозов ведь договорился с мебельным фургоном. Он должен был забрать нас через пять часов.

— Тот фургон придет из Калуги, Наташ, — Олег облокотился на борт «хлебовозки». — Он уже будет забит клавиатурными модулями Липатова. Ты представляешь, что будет с нашими трубками, когда мебельный фургон подскочит на кочке и тяжёлые коробки Липатова встретятся с нашим стеклом? Мы во Владимир привезем кучу люминофора. А Коля едет пустой. У него лотки деревянные, амортизация мягкая. Мы доедем раньше, и, главное, — доедем целыми.

Он заглянул в кузов, еще раз пересчитывая ящики. Пятьдесят штук. Пять рядов по десять кинескопов. Ровно пятьдесят «глаз», которые он буквально выгрыз у Зины.