Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 35)
Глава 19. Калуга: Сборка на коленке
Июльская ночь в Калуге была плотной, душной и липкой, как свежий битум. В комнате общежития приборостроительного техникума, которую Сергей Липатов и Пашка Кузьмин превратили в филиал производственного ада, воздух можно было резать ножом. Окно было распахнуто настежь, но вместо прохлады с улицы втекала лишь сырость после вечернего дождя и запах мокрого тополиного пуха, смешанный с выхлопами редких грузовиков.
На столе, заваленном чертежами, инструментами и объедками, возвышалась гора. Перед инженерами высилась внушительная гора комплектующих: пятьдесят стальных оснований, вырубленных на прессе Рябова, россыпь складских пружин, магниты и коробки с тремя тысячами пластмассовых толкателей и колпачков. Весь этот объем цех пластмасс по приказу директора выдал им за одну авральную смену. И здесь же, в тубусах, ждала своего часа «стеклянная начинка» — три тысячи герконов.
Сергей Липатов, ведущий инженер с двадцатилетним стажем, сидел на шатком табурете в одних брюках и майке. Его очки сползли на самый кончик носа, а интеллигентное лицо пересекала черная полоса — след от грязной руки. Он держал в руках первую собранную клавиатуру. Она выглядела внушительно: тяжелая сталь, ровные ряды серых клавиш. Настоящий индустриальный монументализм.
— Ну, с богом, — тихо сказал Липатов.
Он нажал на клавишу «ВВОД».
Пластмассовый квадрат с легким шорохом ушел вниз. Геркон внутри беззвучно замкнулся — магнит сделал свое дело. Липатов убрал палец, ожидая, что пружина вернет кнопку в исходное положение.
Кнопка осталась внизу.
Липатов нахмурился. Нажал на «ПРОБЕЛ». Та же история. Длинная клавиша перекосилась и застряла в металлическом пазу, как пробка в бутылке дешевого портвейна. Он попробовал еще раз, с усилием. Кнопка скрипнула, неохотно поднялась на миллиметр и снова замерла.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только жужжанием жирной мухи, бьющейся о лампочку под потолком.
Липатов аккуратно положил клавиатуру на стол, словно это была не куча металла, а хрустальная ваза. Внутри у него всё кипело. Он потратил три дня на уговоры Рябова. И теперь, когда финиш был так близок, технология решила над ним посмеяться.
— Какой зазор закладывали? — спросил он севшим голосом.
— Две десятых, — Пашка отправил в рот кусок мяса прямо с ножа. — Металл-то вырубили нормально. А вот с толкателями беда. Форму для них фрезеровали наспех, из дюраля, и под конец она явно «поплыла». На пластике жуткий облой, заусенцы. Плюс краска на стальных основаниях легла жирно, сожрала зазоры. Вот детали и клинит. Трение, Сергей Дмитриевич, — штука суровая, сопромат не обманешь.
— Но ведь те, что ты мне показывал в сквере, были идеальными! — Липатов почти сорвался на крик. — Ни облоя, ни заусенцев, ни одного зацепа!
— Так то были первые пятьдесят штук, Сергей Дмитриевич, «золотая серия», — Пашка горько усмехнулся. — Форма-то дюралевая, одноразовая. На второй тысяче её начало «разносить», края поплыли, вот облой и попёр. А прессовщик, гад, не остановился, гнал план до конца смены. В итоге первые блоки со свистом залетают, а остальные две с половиной тысячи надо допиливать надфилем. Плюс Рябов свои железки покрасил от души, в два слоя эмали. Вот микроны и набежали.
— Пятьдесят клавиатур, — медленно произнес Липатов. — По шестьдесят клавиш в каждой. Три тысячи отверстий.
— Ага.
— И что делать? Смазывать маслом?
Пашка фыркнул.
— Не поможет. Пыль налипнет, вообще встанет колом. Тут, Сергей Дмитрич, медицина бессильна. Тут хирургия нужна.
Кузьмин порылся в своей бездонной сумке и выудил оттуда инструмент, который в этот момент показался Липатову орудием средневековой пытки. Надфиль. Тонкий, с алмазным напылением, треугольного сечения.
— Надо пилить, — просто сказал Пашка. — Каждое посадочное гнездо. Снимать фаску, убирать облой с клавишных блоков. Вручную.
Липатов посмотрел на свои руки, затем на гору металла.
— Три тысячи отверстий, Павел. Почему мы не можем доделать это во Владимире, в нормальной лаборатории?
— Потому что везти «рассыпуху» в мебельном фургоне — дохлый номер, — отрезал Пашка. — Перебьем хрупкие герконы, растеряем магниты по всему кузову, а потом ищи свищи. Да и водила ждать не будет. Ему нужно закинуть готовые, плотно уложенные ящики и гнать дальше по маршруту. Или увозим сейчас защищенные, собранные блоки, или проект похороним прямо в этой общаге. У нас нет недели, Сергей Дмитриевич. У нас только эта ночь. Морозов нам головы открутит, если завтра на погрузке мы начнем коробки с деталями пересчитывать.
Липатов смотрел на гору блестящих стальных оснований, и в его глазах отражался не страх перед работой, а горькая память.
— Знаешь, Паша, почему «потом» не бывает? — тихо спросил он, не сводя взгляда с металла. — В шестьдесят шестом мы сдавали партию радиостанций для геологов. Тоже спешили. Решили: допуски в корпусах на базе подправим, делов-то — полчаса на блок. Отправили «рассыпухой». А по дороге машина попала под ливень, брезент протёк. Вода попала в ящики с незащищенными катушками. Половина — в мусор, план сорван, конструктор — под суд.
Он взял в руки хрупкий стеклянный геркон.
— Если мы сейчас не запрём эти «стекляшки» внутрь стальных коробок, они для этого мебельного фургона — просто мусор. Один прыжок на кочке, стальные плиты сдвинутся — и привет, тонна стеклянной крошки. Мы либо везем пятьдесят готовых изделий, которые можно швырять в кузов, либо везем полтонны металлолома. Третьего не дано.
Липатов решительно вытер очки краем майки.
— И Белову нужен не прототип. Белову нужен триумф. Если в понедельник на столе будет стоять один компьютер, а за спиной — сорок девять пустых коробок, нас объявят кустарями. А нам нужно показать серию. Понимаешь? Серию!
Пашка замер с надфилем в руке, серьезно кивнул. Теперь это была не просто работа — это была операция по спасению «генофонда» их проекта.
Пашка взял клавиатуру, выковырнул застрявшую кнопку и с противным скрежетом провел надфилем по краю металлического квадрата. Вжик. Вжик. Сдул стальную пыль. Вставил кнопку обратно. Нажал. Кнопка мягко ушла вниз и с сухим, четким щелчком вернулась на место.
— Во! — Пашка поднял большой палец. — Работает. Осталось всего две тысячи девятьсот девяносто девять.
Липатов смотрел на него минуту. В нем боролись брезгливость интеллигента перед монотонным трудом и ярость инженера, чей чертеж посмела победить какая-то пластмассовая крошка. Профессиональная гордость взяла верх.
Сергей Дмитриевич встал. Молча снял с вешалки брюки от костюма, аккуратно сложил их на спинку стула, оставшись в семейных трусах в горошек. В комнате, где температура приближалась к тридцати градусам, стеснение умерло еще вчера.
— Давай второй надфиль, — сказал он.
Работа пошла, но через полчаса их ждал первый удар. Двенадцатая стальная пластина оказалась не просто «с облоем», её повело при остывании после пресса — металл выгнулся едва заметной «лодочкой».
— Брак, — выдохнул Липатов, прикладывая к стали ребро логарифмической линейки. — Щель в полмиллиметра. Если заклепаем направляющие на такую кривую базу, кнопки будет клинить вечно, никакой надфиль не спасет.
Пашка взял пластину, прищурился, глядя на просвет.
— Рябовский пресс-автомат, — сплюнул он. — Видно, матрица перегрелась, вот её и «сыгрануло». И таких в пачке может быть каждая третья.
— У нас нет пресса, чтобы выправить их, — Липатов бессильно опустил руки. — Всё, Паша. Это финиш. Геометрия — дама капризная, её на коленке не уговоришь.
Кузьмин молча встал, подошел к тяжелому чугунному радиатору отопления, который в этой общаге, казалось, помнил ещё первых строителей пятилеток.
— Сергей Дмитрич, подержите-ка край. Будем использовать метод «народной гидравлики».
Они засунули край стальной пластины в узкую щель между секциями батареи. Липатов, ведущий инженер, и Пашка, «летучий голландец» снабжения, навалились всем весом на другой край, используя пластину как рычаг. Чугун жалобно скрипнул, краска посыпалась на пол белыми хлопьями.
— Еще немного… Дави! — командовал Пашка.
Сталь подалась с глухим рокотом. Липатов приложил линейку.
— В ноль, — прошептал он, не веря своим глазам. — Паша, ты понимаешь, что мы сейчас сделали? Мы только что заменили собой пятитонный правочный пресс.
— Это не мы, — Пашка вытер пот, размазывая черную пыль по лбу. — Это калужский чугун и закон рычага. Пифагор бы нами гордился, а вот начальник по технике безопасности — сразу бы расстрелял.
Они вернулись к столу. Теперь каждая вторая пластина проходила через «чугунный пресс» под окном, и этот ритм — «хруст батареи — вжик надфиля» — стал основой их долгой ночи.
Время перестало существовать. Остался только звук.
Это был ритм их ночи. Скрип абразива о сталь, шуршание по пластмассе. Звук, от которого сводило зубы, но который через час превратился в монотонную мантру.
Они сидели друг напротив друга за узким столом. Лампа светила желтым, безжалостным светом, выхватывая из полумрака их потные лица и руки, покрывающиеся серой пылью.
Металлическая пыль была везде. Она скрипела на зубах, забивалась под ногти, оседала на влажной коже. Липатов чувствовал, как она въедается в поры, превращая его из человека умственного труда в шахтера.