Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 33)
Он закрыл глаза, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь тяжелой, но приятной усталостью. В прохладной темноте гаража, под брезентом, спали сорок девять экранов. И где-то там, внутри каждого, уже зарождался призрачный свет будущих строк кода, игр и графиков.
Осталось только соединить их светом.
Глава 18. Штаб: Логистический кошмар
Июльский воздух во Владимире застыл, словно в муфельной печи. Асфальт на проспекте Ленина размяк, и каблуки женских туфель оставляли в нем глубокие следы. В лаборатории КБ-3, расположенной на солнечной стороне здания НИИ «Электронмаш», температура к полудню перевалила за тридцать градусов. Работать в таких условиях было физически тяжело, но сроки не оставляли выбора.
В углу лаборатории надрывно гудел настольный вентилятор, который не столько охлаждал, сколько гонял по кругу запах перегретого канифоля и старой изоляции. Люба Ветрова то и дело поправляла очки, соскальзывавшие с влажной переносицы, а Громов, казалось, вошел в какой-то цифровой транс, перебирая бесконечные распечатки и мятые листы своих записей. Каждый раз, когда кто-то открывал дверь в коридор, в комнату врывался тяжелый запах столовских котлет и хлорки, смешиваясь с ароматом «Явы», которую Евгений курил одну за другой. Алексей чувствовал, как под воротником рубашки струится пот, но не позволял себе даже расслабить узел галстука. Для него этот штабной режим был не просто производственной необходимостью, а вопросом внутренней дисциплины, которая не давала всей затее рассыпаться в прах под грузом бытовых неурядиц.
Но работу никто не останавливал. Молока тоже не было. Был только чай — крепкий, черный, заваренный в трехлитровой банке, и дым сигарет, который висел под потолком плотным сизым облаком, отказываясь уходить в открытые настежь окна.
Алексей Морозов стоял у стены, на которой висела большая административная карта СССР. Кнопки. Разноцветные канцелярские кнопки с пластмассовыми шляпками. Красная была воткнута в точку с надписью «Калуга». Зеленая торчала в «Александрове». Желтая — во «Владимире».
Три точки. Бермудский треугольник советской электроники.
— Сто восемьдесят километров, — пробормотал Алексей, постукивая пальцем по красной кнопке. — Четыре часа езды на «Жигулях». Пять — на грузовике. Сутки — пешком.
— И вечность — если ты пытаешься оформить путевой лист в июле, — отозвался со своего места Евгений Громов.
Программист сидел за столом, заваленным распечатками кода на перфолентах, в одной майке-алкоголичке. Свитер грубой вязки, его вечная броня, висел на спинке стула, источая запах старой шерсти. Громов обмахивался веером из перфокарт, и этот сухой шорох был единственным звуком, нарушающим гудение трансформаторов.
— Липатов звонил, — продолжал Алексей, не оборачиваясь. — У него готовы все пятьдесят комплектов механики. Пятьдесят стальных оснований, Женя! Пятьдесят литых рам, три тысячи толкателей и столько же магнитов. Плюс герконы. У него в общаге сейчас полтонны груза, сложенного штабелями до самого подоконника. Они с Кузьминым из комнаты выйти не могут, не споткнувшись о железо.
— А Тимофеев? — спросила Люба Ветрова. Она сидела за монтажным столом, низко склонившись над платой. Паяльник в её руке подрагивал — сказывалось перенапряжение последних дней.
— Тимофеев сидит на сорока девятью кинескопах в гараже, как Кощей Бессмертный. И каждый день он рискует, что этот гараж вскроют местные алкаши, и тогда прощай, «Сфера-80».
Алексей отошел от карты и рухнул на свой стул. Пружины жалобно скрипнули.
Ситуация была патовой. У них было всё: работающая схема, отлаженные (ну, почти) программы, корпуса, клавиатуры, экраны. Но всё это было разбросано по трём городам центральной полосы страны, как куски расчленённого тела. И собрать этого Франкенштейна воедино мешала одна маленькая, но непреодолимая сила.
Уборочная.
Это слово в СССР писалось с большой буквы и произносилось с придыханием, как имя языческого божества, требующего жертв. Вся страна, от школьников до академиков, жила в ритме битвы за урожай. Грузовики, автобусы, даже личные автомобили с прицепами — всё было мобилизовано. Попытка попросить машину для перевозки «каких-то железок» в разгар страды приравнивалась к саботажу.
Дверь лаборатории распахнулась без стука, впустив в душное помещение сквозняк и запах дешевого одеколона «Шипр».
На пороге стоял товарищ Белов.
Инструктор райкома партии был человеком грузным, с лицом, похожим на сдобную булку, которую забыли в печи. Он носил серый костюм из синтетики, который в такую жару превращался в персональную сауну, но Белов держался стойко, лишь бисеринки пота на верхней губе выдавали его страдания.
— Работаете, товарищи? — Голос Белова был бодрым, как утренний горн в пионерлагере. — Молодцы, хвалю. Страна в полях, а наука — в штабах.
Алексей медленно поднялся.
— Здравствуйте, Виктор Иванович. Работаем.
— Седых где? — Белов обвел взглядом лабораторию, словно ожидая увидеть начальника КБ спрятавшимся под столом.
— Виктор Петрович в министерстве, — соврал Алексей, не моргнув глазом. Седых на самом деле второй день «болел» на даче, предусмотрительно отключив телефон. — Согласовывает сметы.
Белов кивнул, доставая из кармана белоснежный носовой платок и промокая лоб.
— Сметы — это хорошо. Сметы — это порядок. А что у нас с, так сказать, материальным воплощением?
Он прошел вглубь комнаты, с подозрением глядя на «паука» — макет видеоадаптера, собранный навесным монтажом, который всё еще торчал из внутренностей старого телевизора «Рекорд».
— Райком интересуется, Алексей Николаевич. Сроки поджимают. Начало августа на носу. Товарищ первый секретарь требует результат. Не в отчетах, а в железе. Передовая техника должна стоять на столе.
Алексей почувствовал, как мышцы спины каменеют. «Передовая техника» сейчас лежала в виде груды стекла в Александрове и ящиков с разобранной механикой клавиш в Калуге. Здесь, во Владимире, был только мозг. Без тела.
— Мы на финишной прямой, Виктор Иванович, — сказал Алексей, вкладывая в голос всю уверенность, на которую был способен. — Идёт финальная сборка узлов.
— Сборка? — Белов прищурился. — А где узлы-то? Я вижу только провода и… — он ткнул пальцем в сторону Громова, — …и товарища в нижнем белье.
Евгений демонстративно натянул лямку майки.
— Это форма одежды номер два, товарищ инструктор. Оптимизирована для теплоотвода при интенсивной умственной деятельности.
Белов поморщился, но промолчал. Связываться с программистами он не любил — они говорили на птичьем языке и смотрели на партийных работников как на ошибку в коде.
— Короче, Морозов, — Белов повернулся к Алексею, и тон его стал жестче. — Мне нужны не шуточки. Мне нужен отчет. Завтра к утру. Что сделано, что готово к показу. И чтобы в понедельник опытный образец стоял на столе у директора. Вы меня поняли?
— Поняли, — сухо ответил Алексей. — Будет образец.
— Смотрите. — Белов погрозил пальцем. — Мы вам зеленый свет дали? Дали. Фонды выбили? Выбили. Теперь ваша очередь. Не подведите партию.
Он развернулся и вышел, оставив за собой шлейф «Шипра» и тревоги.
Как только дверь закрылась, Громов с шумом выдохнул.
— «Фонды выбили», — передразнил он. — Какие фонды? Три списанных осциллографа и мешок бракованных герконов? Партия, блин.
— Женя, тихо, — осадила его Люба. Она сняла очки и потерла переносицу. — Алексей Николаевич, что делать будем? Понедельник — это через три дня.
— Знаю, — Алексей подошел к телефону. Черный аппарат на столе казался сейчас самым тяжелым предметом в комнате. — Будем творить чудеса логистики.
Он снял трубку и начал крутить диск. Палец скользил в отверстиях.
Первым делом он позвонил в гараж института.
— Михалыч? Это Морозов. Слушай, мне нужен «каблук». Или «буханка». На сутки.
В трубке что-то захрипело, потом раздался усталый смех.
— Леш, ты с дуба рухнул? Какая «буханка»? Все машины в районе Суздаля. Картошку еще не копают, но сено возят как проклятые. У меня в боксе только директорская «Волга» стоит, и та без колес.
— Михалыч, очень надо. Горим.
— Все горят, Леша. План горит. Не могу. Даже за литр не могу. Голову оторвут.
Алексей нажал на рычаг.
— Гараж — минус, — констатировал он.
Следующий звонок. Завод «Точмаш», отдел снабжения. Знакомый еще по старой работе.
— Привет, Володя. Это Морозов… Да, жив… Слушай, у тебя попутки на Калугу нет?… Что? Зерно? Понял… Нет, зерновоз не подойдет. Там стекло. Побьем. Ладно, извини.
Третий звонок. Четвертый. Пятый.
Алексей методично обзванивал всех, кого знал за двадцать лет работы в промышленности. Ответ был один и тот же. «Уборочная». «План». «Нет машин».
Страна работала как единый, перегретый механизм, и вклиниться в этот ритм со своими мелкими проблемами было невозможно.
— Безнадега, — сказал Громов, закуривая очередную «Яву». — Может, на поезде? В рюкзаках?
— Пятьдесят кинескопов? — Алексей покачал головой. — Нас ссадят на первой же станции. И Липатов со своим железом в поезд не влезет. Там одних стальных шасси — два неподъемных ящика, не считая остального. Это не в рюкзаках везти, тут нормальный тоннаж. Нужен фургон. Закрытый. С мягким ходом.
Алексей смотрел на телефон. Оставался последний номер. Самый сложный.
Николай Петрович. Заместитель начальника областной базы снабжения. Человек, который мог достать слона в вакуумной упаковке, если знать подход. Но Николай Петрович ничего не делал просто так. Он был жрецом культа «Ты — мне, я — тебе».