Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 24)
Он взял следующий геркон.
— Поэтому я сухарь. Поэтому я требую оформлять ЕСКД. Потому что гениальность — это прекрасно, но когда твоя гениальность тиражируется в тысячах экземпляров, она должна быть надежной, как автомат Калашникова. Иначе это не техника, а диверсия.
Пашка молчал. Он смотрел на Липатова, и в его взгляде что-то менялось. Исчезла насмешливая искорка, уступив место чему-то взрослому, тяжелому. В свои девятнадцать лет он привык делить мир на скучных взрослых, которые пишут правила, и веселых парней, которые эти правила обходят. Сейчас эта уютная картина мира трещала по швам. Он вдруг увидел перед собой не зануду в пиджаке, а человека, который несет на плечах огромный, невидимый груз страха. Страха ошибиться снова.
— Следующий, — сказал Липатов, возвращаясь к работе.
Пашка встряхнулся, словно отгоняя наваждение, и сунул руку в кучу.
— Понял я, Сергей Дмитриевич. Усвоил.
Он вытащил геркон.
— Но знаете… — Пашка хитро прищурился, вставляя деталь в магнит. — Если бы мы сейчас ждали официальной поставки кнопок, мы бы тут не сидели. А значит, иногда риск нужен? Чтобы вообще хоть что-то полетело?
Липатов посмотрел на груду отобранных деталей. Коробка «ГОДНЫЕ» была уже наполовину полна. Это были не просто запчасти. Это были будущие клавиши первой советской малой ЭВМ. И добыты они были чистым пиратством.
— Иногда, — неохотно согласился Липатов. — Но только если риск контролируемый. И если рядом есть кто-то, кто проверит каждый чертов контакт.
— Договорились, — кивнул Пашка. — Я генерирую хаос, вы его структурируете. Симбиоз.
— Работаем, симбионт, — буркнул Липатов. — У нас еще две тысячи штук.
Время превратилось в кисель. Два часа, три, четыре…
Руки двигались сами по себе.
Взять — Магнит — Писк — Сброс.
Взять — Магнит — Тишина — Сброс.
Комната наполнилась дымом дешевых сигарет «Прима», которые курил Пашка, и более благородным, но столь же едким дымом «Родопи» Липатова. Они сделали перерыв только раз — чтобы заварить чай.
Кипятильник, опущенный в литровую банку с водой, зашипел, как рассерженная змея. Спираль покрылась мелкими пузырьками, вода начала угрожающе бурлить, выплескиваясь на подстеленную газету. Пашка ловко выдернул вилку из розетки — та, как водится, наполовину вывалилась из стены, обнажив старую, крошащуюся изоляцию проводов.
Калужская вода была жесткой, с явным привкусом мела и ржавчины от старых труб. В сочетании с самым дешевым грузинским чаем «второго сорта», который они купили вечером в гастрономе на углу, напиток получался поистине дьявольским. Он красил стенки стеклянной банки в темно-бурый цвет и оставлял на языке ощущение терпкой наждачной бумаги.
— Чай — это топливо прогресса, — философски заметил Пашка, размешивая сахар отверткой (ложки в общежитии не нашлось). — Скажите, Сергей Дмитриевич, а вы верите, что эта штука… ну, наша малая ЭВМ… она кому-то нужна? Реально нужна?
Липатов дул на горячую поверхность чая в граненом стакане.
— Если мы сделаем её дешевой — нужна. В стране дефицит не только колбасы, Паша. В стране дефицит информации. Люди хотят не просто смотреть телевизор, они хотят… управлять. Хотя бы точкой на экране.
Он отхлебнул. Чай был ужасен — крепкий, горький, вяжущий рот. Именно то, что нужно, чтобы не вырубиться.
За окном вдруг протяжно и грустно прогудел тепловоз — где-то там, за спящими кварталами, тянулась промышленная железнодорожная ветка. Этот звук, знакомый каждому, кто хоть раз ездил в командировки, на секунду заполнил комнату, подчеркивая их одиночество в чужом городе.
Пашка прищурился сквозь сизый дым своей «Примы».
— А вы? Вы же из «ящика», от ракет и секретности. Как вы вообще после такого падения в ЖЭКе выжили? Лампочки в подъездах вкручивали?
Липатов покрутил в руках граненый стакан. Говорить было легко — то ли от усталости, то ли от ночной тишины, странным образом сблизившей этих двух совершенно разных людей.
— Сначала думал, что свихнусь, — признался он, глядя на чаинку, прилипшую к краю стекла. — Прихожу на вызов в хрущевку, а там бабка плачет: пробки выбивает, щиток искрит. А я смотрю на этот древний счетчик с эбонитовыми колодками и думаю о допусках на титановых осях для гироскопов. Обидно было до слез. Словно меня из-за руля гоночного болида пересадили на хромую телегу.
Он усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи — скорее светлая, отболевшая грусть.
— Но знаешь, Паша, работа руками — она лечит. Я ведь там, в этих грязных подъездах и сырых подвалах, настоящую жизнь увидел. В КБ мы делали вещи, которые улетали в стратосферу. Никто из нас не видел конечного потребителя. А в ЖЭКе… Я как-то чинил проводку в старой коммуналке. Алюминий ломается в пальцах, изоляция сыплется трухой. А в одной из комнат жил ветеран. Безногий. У него была старая радиола «Ригонда». Огромная, полированная, с зеленым глазком индикатора настройки. Единственное его окно в мир. И она сгорела из-за скачка напряжения. Полыхнул силовой трансформатор.
Пашка слушал, забыв про сигарету, пепел с которой грозил вот-вот упасть на штаны.
— По должностной инструкции электрика я должен был развернуться и уйти. Но я посмотрел на этого деда… Пошел на барахолку в выходной. Нашел у мужиков сгоревший трансформатор от старого телевизора «Рекорд», перемотал его дома вручную — виток к витку, с пропиткой парафином, как нас учили в институте. Купил на свои деньги нужные радиолампы. Пришел и перебрал ему блок питания.
Липатов посмотрел на свои измазанные черной пылью пальцы, словно видел на них тот самый расплавленный парафин.
— И когда эта «Ригонда» снова засветилась зеленым глазком, а из динамика сквозь треск эфира полился голос Магомаева… Старик заплакал. И я тогда понял одну вещь, Паша. Неважно, что ты делаешь — гироскоп для баллистической ракеты, который должен выдержать перегрузку в сто «же», или чинишь радиолу безногому деду. Ответственность инженера всегда одинаковая. Ты заставляешь мертвую материю служить человеку. И ЖЭК меня научил главному: теория и ГОСТы мертвы без людей. И без напильника.
Пашка аккуратно стряхнул пепел в пустую спичечную коробку.
— А я ведь в радиотехнику из-за хулиганства попал — приёмник спёр, — вдруг признался он, покрутив в руках забракованный геркон. — Жили мы в бараке на окраине Владимира. Мне лет двенадцать было. Отец пил, мать на двух сменах ткачихой… А у соседа, дяди Коли, был приёмник «ВЭФ-12». Шикарный, транзисторный, в кожаном чехле. И он по вечерам «Голос Америки» слушал. Джаз всякий. А я под дверью сидел и слушал. Уж больно музыка красивая была.
Пашка улыбнулся воспоминаниям.
— А потом приёмник сломался. Дядя Коля его чуть не об стену разбил с досады. А я стащил его потихоньку. Разобрал на подоконнике. Оказалось — проводок от магнитной антенны отвалился. Паяльника у меня не было, я гвоздь на газовой плите нагрел, канифоль у сапожника выпросил… И припаял. Принес обратно. Дядя Коля мне тогда первый в жизни рубль дал. И книгу подарил — «Юный радиолюбитель» Борисова. Зачитал её до дыр. Понял, что паяльник — это как волшебная палочка. Можешь мёртвую вещь живой сделать.
Липатов слушал внимательно, не перебивая. В этом лохматом парне с грязными руками скрывался настоящий талант. Неотшлифованный, дикий, но искренний.
— Вот поэтому мы за эту ЭВМ так уцепились, — тихо подытожил Сергей Дмитриевич, ставя стакан на стол. — Потому что эта машина встанет не в секретном бункере. Она встанет на парту к школьнику. И, возможно, этот школьник через двадцать лет напишет программу, которая спасет кому-то жизнь. Или отправит новый корабль к Марсу. Но для этого нам нужно, чтобы её кнопки нажимались без заеданий.
Он хлопнул ладонями по коленям.
— Знаешь, я тут подумал… Про сортировку. Мы сейчас делаем механическую выборку. А ведь можно было бы сделать автоматический стенд.
Глаза Липатова загорелись тем самым инженерным огнем, который он так тщательно скрывал.
— Я уже набросал эскиз в уме. Если мы пустим это в серию, на заводе ручная сортировка не пойдет. Нужен барабанный сепаратор. Вибратор подает герконы, электромагнит создает поле, контактные щупы фиксируют электрическое замыкание…
Пашка улыбнулся шире.
— Вот видите! А говорили — сухарь. Да вы мечтатель, Сергей Дмитриевич! Барабанный сепаратор… Звучит как музыка!
— Не паясничай. Допивай и за работу. Скоро рассвет.
Рассвет застал их в тот момент, когда Пашка вытряхнул из своей сумки последние остатки принесенных с завода деталей.
Калуга просыпалась. Где-то вдали глухо, с лязгом сцепок, прошел еще один маневровый тепловоз. Запели первые, самые отчаянные городские птицы, перекрикивая гул трансформаторной будки во дворе. Дождь за окном прекратился. Небо из черно-синего стало серым, потом молочно-белым. Воздух, врывающийся в форточку, пах не только мокрым асфальтом, но и свежевыпеченным хлебом — видимо, неподалеку находился хлебозавод, и ночная смена как раз выкатывала вагонетки с горячими буханками. Этот уютный, мирный запах резко контрастировал с их бессонной ночью и индустриальной грязью на руках.
Последний геркон.
Пашка торжественно, двумя пальцами, поднес его к магниту.
Липатов затаил дыхание. Почему-то казалось важным, чтобы последний был рабочим. На удачу.
Звук прозвучал как фанфары.
— Есть! — выдохнул Пашка, бросая деталь в коробку.