Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 23)
Но он чувствовал себя абсолютно счастливым.
— Знаешь, — сказал он, доставая новую сигарету (победитель имеет право). — Я начинаю понимать Алексея.
— В чем?
— В том, что иногда правила существуют для того, чтобы их нарушать. Если бы мы ждали снабжение, мы бы никогда не увидели эту картинку. А сейчас… — он кивнул на светящийся экран. — Сейчас мы сделали шаг в будущее. Пусть и с помощью кусачек и пятикопеечной монеты.
Люба улыбнулась. Впервые за день её улыбка была не нервной, а гордой.
— Мы банда, Громов.
— Мы инженеры, Ветрова, — поправил он, выпуская дым. — А это в нашей стране гораздо опаснее любой банды.
Дверь лаборатории распахнулась. На пороге стоял Алексей Морозов. Он выглядел уставшим, пиджак перекинут через плечо.
— Ну что, заговорщики? — спросил он с порога, оглядывая задымленное помещение. — Почему у вас вид, как у котов, сожравших сметану? И почему пахнет паленой пылью?
Евгений и Люба переглянулись.
— Алексей Николаевич, — торжественно произнес Громов, указывая рукой на монитор. — Разрешите доложить. Проблема полосы пропускания решена. Методом… скажем так, оперативного перераспределения ресурсов. Взгляните на экран.
Морозов подошел к столу. Всмотрелся в четкие, рубленые буквы. Усмехнулся уголком рта.
— КТ316?
— Они самые. Из коридора.
— Надеюсь, дядю Мишу не обидели?
— Дядя Миша теперь знает все про мои помидоры, мою дачу и мою маму, — хихикнула Люба.
Морозов кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.
— Молодцы. Оба. Теперь прячьте улики. Завтра этот осциллограф увезут, и концы в воду. А нам надо готовить демонстрацию.
Он сел за соседний стол и достал свои чертежи.
Штаб революции продолжал работу.
Глава 13. Калуга: Магнитная ночь
Дождь в Калуге шёл не так, как во Владимире. Во Владимире он был чем-то вроде меланхоличного аккомпанемента к размышлениям, здесь же, за окном общежития приборостроительного техникума, он лупил по жестяному отливу с настойчивостью пьяного дебошира, требующего добавить. Капли барабанили в стекло, пытаясь смыть с города серую пыль, а заодно и ту странную авантюру, в которую Сергей Липатов, ведущий инженер и ходячая инструкция, позволил себя втянуть.
Комната общежития, выделенная командировочным, представляла собой печальное зрелище советского минимализма. Облупившаяся краска на подоконнике помнила, казалось, еще хрущевские времена. Стены были оклеены выцветшими обоями в блеклый цветочек, местами пузырящимися и отходящими от штукатурки. Четыре панцирные кровати с провисшими до пола сетками, стол, покрытый испещренной порезами клеенкой, и один-единственный плафон под потолком, в котором, жужжа, умирала муха. Шкаф в углу стоял с перекошенной дверцей, которая скрипела так тоскливо, что её старались не открывать без крайней нужды. Но сейчас этот скудный быт был погребен под слоем промышленного хаоса.
Посреди комнаты, на расстеленной газете (статья о битве за урожай пришлась как нельзя кстати), возвышалась гора. Это был Эверест из грязи, картонной трухи и зеленоватого стекла. Тысячи герконов КЭМ-2. То, что выглядело как мусор, для команды КБ-3 было золотым песком, из которого предстояло намыть крупицы истины.
Сергей Липатов сидел на полу, скрестив ноги по-турецки. Поза была для него противоестественной, унизительной и нарушающей все мыслимые нормы эргономики труда. Его брюки, всегда идеально отглаженные, теперь натягивались на коленях, грозя потерять форму, а белоснежная рубашка была закатана по локоть. Но хуже всего были руки. Пальцы Липатова, привыкшие держать карандаш или логарифмическую линейку, были черными от многолетней складской пыли.
Напротив него, скрестив ноги, но куда более расслабленно, устроился Пашка Кузьмин. Юный техник выглядел так, словно родился в куче радиодеталей. Его тельняшка была перепачкана, на щеке красовался мазок сажи, но глаза горели лихорадочным блеском золотоискателя.
Между ними лежало «устройство».
Оно было собрано Пашкой за пять минут из того, что нашлось в карманах: плоская батарейка на четыре с половиной вольта, выдранный из какого-то списанного пульта зуммер и два проводка, примотанных изолентой к кольцевому магниту от динамика.
— Следующий, — скомандовал Липатов голосом, в котором усталость боролась с врожденным педантизмом.
Пашка сунул руку в общую кучу, выудил стеклянную капсулу, похожую на ампулу с ядом, и ловким движением просунул её внутрь магнитного кольца.
— Контакт есть, — констатировал Пашка, бросая геркон в коробку из-под обуви, на которой карандашом было выведено: «ГОДНЫЕ».
— Следующий.
Рука в кучу. Стекло в кольцо.
Тишина.
Пашка чуть повернул ампулу. Потряс её.
Тишина.
— Разгерметизация или залипание, — пробормотал Липатов. — В отвал.
Геркон полетел в мусорное ведро.
— Следующий.
— Годен.
— Следующий.
Тишина.
— Брак.
Этот ритм — шорох, щелчок, писк (или тишина), стук падения — стал единственной реальностью. Часы на стене показывали два часа ночи. Они сидели так уже четыре часа.
Мышцы шеи затекли, глаза слезились от тусклого света пыльной лампочки Ильича, которая раскачивалась на длинном проводе от малейшего сквозняка, заставляя тени причудливо метаться по комнате. Липатов чувствовал, как деревенеет спина. Каждый позвонок, казалось, писал на него жалобу в профсоюз. Но он не мог остановиться. В этой монотонной, тупой, механической работе была какая-то странная магия. Магия упорядочивания хаоса. С каждым проверенным герконом энтропия во вселенной уменьшалась на одну ничтожную долю.
— Сергей Дмитриевич, — нарушил молчание Пашка, не прекращая конвейер. — А можно вопрос? Не по уставу.
Липатов поморщился, протирая очки краем рубашки (платок он уже давно пожертвовал на протирку особо грязных экземпляров).
— Валяй, Кузьмин. Только давай без твоих теорий о том, что инопланетяне построили пирамиды с помощью левитации.
— Да не… — Пашка хмыкнул, отправляя очередной геркон в коробку «ГОДНЫЕ». Он закинул в рот кусок засохшего пряника, пожевал его, задумчиво глядя на напарника. — Я про вас. Вот смотрю я на вас… Вы же человек-чертеж. У вас даже шнурки, по-моему, завязаны по всем канонам технической эстетики. Как вас вообще в эту банду занесло? Морозов — понятно, он фанатик. Я — раздолбай. А вы? Вам же в министерстве надо сидеть, бумажки с красной каймой перекладывать.
Липатов замер с герконом в руке. Стекло холодило пальцы. Вопрос был бестактным, прямым и, к сожалению, справедливым. Он сам задавал его себе последние две недели, каждый раз, когда просыпался в холодном поту от мысли, что нарушает должностную инструкцию.
— Тебе, Павел, кажется, что порядок — это скучно, — медленно произнес он, глядя на геркон на свет.
Внутри стеклянной колбы виднелись два тончайших лепестка, покрытых блестящим серебристым слоем. Они должны были замыкаться, но не касаться друг друга в покое. Зазор — доли миллиметра. Липатов аккуратно положил геркон в кольцо магнита.
— Салфетка… — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Знаешь, Паша, я ведь тоже когда-то чертил на салфетках. В шестьдесят восьмом. Я тогда работал в «почтовом ящике» — закрытом КБ, занимавшемся гироскопами для изделий спецтематики.
Пашка перестал перебирать детали. Даже зуммер замолчал, словно прислушиваясь. История из уст Липатова — событие редкое.
— Мы делали узел подвеса. Срочный заказ. Гонка. Начальство давит, сроки горят, премия манит… — Липатов снял очки и потер переносицу. Глаза без стекол казались беззащитными и очень усталыми. — Я был молодым ведущим. Как ты сейчас. И мне принесли рационализаторское предложение. Заменить один сплав на другой, более дешевый и доступный. По расчетам всё сходилось. На бумаге — идеально. На испытательном стенде — работало.
— И что? — шепотом спросил Пашка.
— Я подписал, — голос Липатова стал сухим, как осенний лист. — Я не настоял на полном цикле климатических испытаний. Согласно временной инструкции, можно было сократить… Я и сократил. Сэкономил государству три недели.
Он замолчал, глядя в темный угол комнаты, где тени от ночника плясали какой-то свой, хаотичный танец.
— А через полгода, — продолжил он, — одно изделие упало. Не долетело до полигона. Слава богу, боеголовка была инертной. Но изделие стоило миллионы. И главное — там, куда оно упало, могли быть люди.
Пашка сглотнул. Звук дождя за окном вдруг показался очень громким.
— Комиссия рыла землю носом три месяца. Нашли микротрещину в подвесе. Тот самый сплав. При резком перепаде температур, на высоте десять километров, он давал усадку не так, как в лаборатории. Возникал резонанс. И всё. Разрушение.
Липатов надел очки обратно. Линзы блеснули в свете тусклой лампочки, снова превращая его в Железного Феликса от инженерии.
— Меня не посадили. Просто повезло. Уволили с «волчьим билетом», лишили допуска. Я два года работал электриком в ЖЭКе, пока не удалось устроиться в наше НИИ. Но урок я усвоил, Паша. Инструкция — это не бумага. Это кровь. Каждая строка в ГОСТе написана чьей-то ошибкой. Чьей-то катастрофой.