Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 26)
— Пить хочется, — пожаловался Олег, поравнявшись с шеренгой автоматов газированной воды, стоявших в тени раскидистого тополя.
Автоматы были классическими, серыми, с облупившейся краской и единственным граненым стаканом, стоявшим на решетке мойки. Олег щелчком отправил в щель трехкопеечную монету. Машина утробно заурчала, в её недрах что-то лязгнуло, и она плюнула на дно стакана щедрую порцию густого грушевого сиропа, а затем с шипением добила до краев колючей, ледяной газировкой.
Олег залпом выпил половину, зажмурившись от удовольствия, и громко выдохнул:
— Вот за что я люблю нашу систему, так это за сироп в автоматах. Иногда льют как украли, а иногда — от души, как сейчас. Будешь? — он протянул стакан Наташе.
Она покачала головой, тщательно ополоснула стакан, нажав на перевернутое донце (фонтанчик воды весело ударил изнутри, омывая стекло), бросила копейку и налила себе простой воды без сиропа.
— Знаешь, что меня в тебе удивляет, Рогова? — спросил Олег, прикуривая и прищурившись от яркого солнца. — Ты слишком правильная. Как принципиальная схема из хорошего учебника. Тебе сказали, что развязка невозможна — ты пошла в библиотеку. Тебе сказали, что деталей нет — ты идешь к ремонтникам. В тебе нет вот этого… нашего нормального фатализма. Когда человек понимает, что плетью обуха не перешибешь, и спокойно идет забивать «козла» в домино.
— Фатализм — это оправдание для ленивых, — спокойно ответила Наташа, возвращая стакан на место. — Если схема не работает, значит, где-то обрыв, холодная пайка или пробой. Её нужно чинить, а не вздыхать над ней.
— Мы не схему чиним, Наташ. Мы систему пытаемся обойти. Ты посмотри вокруг. — Олег обвел рукой заводской двор. — Тысячи людей. Конвейеры, путевки в санаторий, премии за рационализацию. И всё это крутится ради того, чтобы выпустить телевизор, который в деревне будет показывать рябь, потому что ретранслятор далеко. А мы хотим впихнуть в эту рябь будущее. Какую-то ЭВМ. Да они нас не поймут.
— И не надо, чтобы понимали все. Достаточно, чтобы понял один мастер, у которого есть нужные нам детали, — она поправила тяжелую сумку на плече. — Пошли, философ. Нас ждут станки с ЧПУ.
Цех № 3 встретил их грохотом, от которого вибрировали зубы. Это был не тот уютный шум лаборатории, где жужжат вентиляторы и щелкают реле. Это был рев индустриального левиафана. Огромное пространство, залитое холодным светом ртутных ламп, было заставлено станками. В воздухе висел сизый туман из масляной эмульсии и металлической стружки.
Они шли по желтой разметке на полу, стараясь не попасть под колеса снующих электрокаров. Наташа уверенно вела Олега в дальний угол цеха, где за сетчатой перегородкой виднелась каморка с надписью «Участок КИПиА».
Внутри каморки было тише. Здесь пахло канифолью — родной, успокаивающий запах — и крепким табаком. Вся стена была занята стеллажами с пластмассовыми ящичками, подписанными фломастером, а на верстаке царил творческий беспорядок: разобранные платы, мотки проводов, осциллограф с зеленым глазом экрана.
Хозяин этого царства сидел на высоком табурете и с глубокомысленным видом тыкал отверткой в нутро разобранного катушечного магнитофона «Маяк-203». Это был мужчина лет пятидесяти, с лицом, похожим на печеную картофелину, и руками, которые, казалось, могли завязывать гвозди в узлы. На его синем халате висел бейдж, на котором от руки было написано: «Мастер Василий Кузьмич».
— Здрасьте, — громко сказал Олег, перекрикивая фоновый гул цеха.
Василий Кузьмич медленно повернул голову. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Так смотрят на людей, которые отвлекают от важного дела — например, от попытки понять, почему не крутится подкатушечник.
— Ну, здрасьте, коли не шутите, — пророкотал он голосом, в котором слышался хрип прокуренных легких. — Чего надо? Студенты, что ли? Практику подписывать не буду, у меня план горит.
— Мы не студенты, — вступила в разговор Наташа, стараясь говорить твердо, но вежливо. — Мы инженеры из Владимира, из ВНИИ-Электронмаш. Командированные.
Мастер хмыкнул, возвращаясь к магнитофону.
— Инженеры… Все нынче инженеры. А гайку М4 от М5 отличить не могут. Чего хотели-то?
— Нам нужны оптроны, — сказал Олег прямо. Он не любил ходить вокруг да около. — АОТ101 или аналоги. Штук пятьдесят. А лучше шестьдесят, про запас.
Василий Кузьмич отложил отвертку. Теперь он смотрел на них с интересом, как на говорящих котов.
— Ишь ты. Оптроны им подавай. А ключ от квартиры, где деньги лежат, не надо? Это зиповские детали. Подотчетные. Для станков серии 16К20Ф3. Знаете такие?
— Знаем, — кивнул Олег. — Числовое программное управление. Развязка входных цепей.
— Во-во. Развязка. А мне потом чем развязываться, когда станок встанет? Спиртом? — Мастер усмехнулся собственной шутке, но глаза оставались серьезными. — Идите, ребята. Нету у меня лишних. Дефицит.
Наташа закусила губу. Бюрократическая стена. Опять. Но тут её взгляд упал на разобранный «Маяк». Она заметила, как дрогнула рука мастера, когда он снова потянулся к пассику привода.
— У вас привод барабана буксует? — спросила она.
Василий Кузьмич раздраженно махнул рукой.
— Да какой там пассик… Звук пропал. Один канал хрипит, второй молчит. Схемы нет, тестера нормального нет, один пробник. А мне этот гроб к вечеру собрать надо, у дочки день рождения, обещал музыку… Высоцкий, все дела.
Олег шагнул вперед. Его поза изменилась. Исчезла сутулость, исчезла скука. Он почуял вызов. Магнитофон «Маяк-203» был сложной, капризной, но понятной машиной. Это был не абстрактный код, не теоретическая физика. Это было железо.
— А если я починю? — спросил он тихо.
Мастер поднял на него глаза. В них мелькнула надежда.
— Ты? А ты шаришь, что ли?
— Я инженер-испытатель, — Олег достал из кармана пиджака свой портативный тестер Ц4324 — предмет зависти половины их лаборатории. Стрелочный прибор в черном карболитовом корпусе. — Я ошибки ищу. И в коде, и в железе.
Василий Кузьмич посмотрел на прибор, потом на Олега, потом на Наташу.
— Ну… попробуй. Сделаешь — найду я вам ваших жуков стеклянных. Не сделаешь — с вас бутылка.
— Договорились, — Олег уже закатывал рукава рубашки.
Наташа отошла в сторону, чтобы не мешать. Началось священнодействие.
Олег работал быстро и как-то хищно. Он не тыкал наугад. Сначала осмотр. Понюхать плату (сгоревший электролит пахнет тухлой рыбой, перегретый резистор — горелой бумагой). Проверить напряжения в контрольных точках.
— Электролиты в усилителе мощности высохли, — констатировал он через три минуты, щупая пальцем теплые алюминиевые бочонки конденсаторов К50-6. — Ереванского завода. Классика. Они уже с конвейера сухие выходят. Есть замена?
Мастер, кряхтя, полез под стол и вытащил коробку с распаем.
— Поройся. Должны быть К50-16, они понадежнее.
Олег включил паяльник мастера. Тот был старым, с толстым медным жалом, зачерненным до черноты, но грел мощно. Запахло плавящимся припоем и сосновой канифолью. Этот запах мгновенно преобразил каморку КИПиА. Из унылого склада она превратилась в операционную.
Наташа наблюдала за Олегом. Сейчас он был красив. Не той глянцевой красотой, которую печатают в журналах, а красотой компетентности. Его руки не дрожали. Движения были точными: прогреть, собрать лишний припой куском экранирующей оплетки, выдернуть деталь, зачистить ножки новой, вставить, запаять. Пш-ш-ш — и облачко дыма взлетает к потолку.
— Теперь механика, — пробормотал Олег, не поднимая головы. — У вас тут смазка загустела, Василий Кузьмич. Циатим превратился в пластилин. Спирт есть?
— Для протирки? — уточнил мастер с легкой тоской в голосе.
— Исключительно для протирки тонким слоем, — строго сказал Олег.
Мастер достал из сейфа бутылочку с мутной жидкостью и ветошь.
Через сорок минут «Маяк» был собран. Олег нажал кнопку «Пуск». Бобины с пленкой дернулись и начали вращаться — плавно, без рывков. Из динамика послышался сначала характерный шум ленты, а потом — хриплый, но мощный голос Высоцкого:
Звук был чистым. Оба канала работали.
Василий Кузьмич стоял, засунув руки в карманы халата, и качал головой. На его лице играла довольная улыбка.
— Ну, колдун. Ну, удружил.
Мастер подошел к магнитофону, бережно, почти ласково провел огрубевшей ладонью по полированному дереву корпуса.
— Дочка прыгать будет до потолка, — тихо, с какой-то затаенной отцовской нежностью произнес он. — У нее сегодня шестнадцать. Возраст такой… сложный. Все ей не то, все не так. Мать вон платье купила — ревет, говорит, фасон не модный. А тут я, батя, с Высоцким. Она же ради этих записей с подружками ругается, переписывают друг у друга ночами на убитых кассетниках, качество теряют, шипение одно. А тут — первая копия с бобины! Чистоган.
Он посмотрел на Олега так, словно только что увидел в нем не залетного инженера, а близкого родственника.
— Понимаешь, парень, я же в этих ваших микросхемах — ни в зуб ногой. Я механику чувствую. Вал выточить, шестерню подогнать, реле настроить — это моё. А тут — электроны бегают, поди их поймай. Ты мне сейчас не просто железяку починил. Ты мне, можно сказать, родительский авторитет спас.
Он подошел к стеллажу, выдвинул один из дальних ящиков, который был задвинут так глубоко, что его почти не было видно. Порылся там и достал небольшую картонную коробочку, сдув с неё пыль.