Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 27)
— Держи, кулибины. АОТ101А. Самые лучшие. Коэффициент передачи тока — зверь. Тут целая нераспечатанная упаковка из ЗИПа, штук шестьдесят. Или восемьдесят. Хватит на вашу серию?
Олег аккуратно, чуть дрогнувшими руками, взял коробочку. Она была почти невесомой. Внутри этих черных корпусов прятался свет, способный соединить несоединимое.
— Более чем, — сказал он, пряча добычу во внутренний карман, поближе к сердцу. — Спасибо, Василий Кузьмич.
— Вам спасибо. Заходите, если что. У меня там еще телевизор «Темп» барахлит…
Они вышли из цеха на улицу, когда солнце уже клонилось к закату. Воздух после цеховой гари казался сладким.
Наташа шла рядом с Олегом, чувствуя странную легкость. Они не просто нашли детали. Они решили проблему, которая казалась нерешаемой. И сделали это сами, без приказов сверху, без служебных записок.
— Знаешь, — сказал Олег, закуривая сигарету и с наслаждением затягиваясь. — А ведь это символично.
— Что именно? — спросила Наташа.
— Мы меняем старое на новое. Я починил ему магнитофон с Высоцким — символ эпохи шестидесятых. А он дал нам оптроны — ключ к эпохе цифровой. Бартер эпох.
Наташа улыбнулась.
— Ты становишься философом, Тимофеев. Это от передозировки канифолью.
— Может быть, — он похлопал по карману, где лежали оптроны. — Но главное, что теперь мы сможем подключить эту чёртову ЭВМ к любому корыту, и никого не убьет. Морозов будет доволен.
— Морозов скажет: «Почему так долго?» — передразнила Наташа интонацию начальника.
Олег рассмеялся.
— Это точно. Но в душе он будет прыгать от радости. Как дочка того мастера.
Они шли к проходной, и в кармане у Олега тихо похрустывала картоном коробочка с десятками маленьких черных мостов в будущее, добытых ценой одного отремонтированного прошлого.
Глава 15. Штаб: Синхронизация
Очередной вечер тысяча девятьсот семьдесят восьмого года решил, что он не просто вечер, а испытательный полигон для проверки человеческого организма на термальную стойкость.
Даже к восьми часам жара в здании не спала, а лишь загустела, превратив воздух в лаборатории КБ-3 в вязкую субстанцию, пахнущую разогретым карболитом, пылью и дешевым табаком.
Евгений Громов ненавидел этот запах. И эту жару. На подоконнике, раскинув лопасти, надрывался старый вентилятор, чьих сил едва хватало, чтобы шевелить бумажные схемы, но никак не остужать разгоряченные тела. Рядом с вентилятором сиротливо стояла наполовину пустая стеклянная бутылка кефира с зеленой крышечкой из фольги, а на развернутой газете лежал надкусанный батон и размазанный по обертке плавленый сырок «Дружба». Это был их ужин, их обед и, вполне вероятно, их завтрак. Мошки, привлеченные светом настольной лампы, бились о горячий абажур, падали на листинги с кодом и добавляли в атмосферу ноты мелкого локального апокалипсиса.
И, в данный конкретный момент, Громов почти ненавидел телевизор «Рекорд-312», стоявший перед ним на верстаке.
— Ненавижу, — с чувством произнес он, обращаясь к серому экрану. — Ты, кусок кремниевого недоразумения. Ты, потомок вакуумного вырождения.
Экран в ответ равнодушно мигал. Изображение на нём было предательски четким — спасибо добытым транзисторам, — но вело себя как пьяный матрос на палубе в шторм. Белые, идеально прорисованные строки текста, которые должны были гордо возвещать о наступлении эры персональных вычислений, превратились в диагональные полосы, плывущие сверху вниз с тошнотворной регулярностью.
В углу лаборатории, за своим столом, сидела Люба Ветрова. В отличие от Громова, который уже давно избавился от свитера и сидел в помятой футболке, она сохраняла остатки этикета. Её белый халат был застегнут, но рукава закатаны до локтей, а строгий пучок волос начал распадаться, выпуская на свободу непослушные пряди. Она протирала очки краем халата, щуря близорукие глаза на безобразие, творящееся на экране. На её столе царил идеальный порядок хирурга: медицинский скальпель для перерезания дорожек, заточенная игла от шприца для прочистки отверстий от припоя, пинцеты разных размеров. Люба была виртуозом. Там, где другие ставили толстые «сопли» из припоя, она укладывала аккуратные, блестящие капельки, похожие на ювелирные украшения.
— Жень, не ругайся на технику, — тихо сказала она, откладывая очки. — Она чувствует. Знаешь, почему у нас брак бывает? Потому что на заводе собирают без души. Для них это просто план по валу. А мы каждую плату руками греем.
Громов посмотрел на нее. В мерцающем свете экрана, без очков, её лицо казалось беззащитным и удивительно мягким. Он вдруг подумал, что Люба, наверное, могла бы сейчас гулять в парке, есть мороженое в металлической вазочке, ходить в кино на новую французскую комедию. Вместо этого она дышит свинцом и канифолью.
— Любовь Анатольевна, — вздохнул он, откидываясь на спинку стула, — почему вы здесь? Вы же отличница. Красный диплом. Вас в любой «почтовый ящик» с руками бы оторвали, сидели бы сейчас в прохладном кабинете, чертили бы блоки питания для оборонки с допуском секретности и прибавкой к жалованью.
Она пожала плечами, и непослушная прядь снова упала на лоб.
— Потому что там — сплошные бумаги. Там всё давно придумано до нас. А здесь… — она кивнула на экран, по которому бежали кривые полосы. — Здесь мы делаем то, чего не должно было быть. И когда оно заработает… это будет наше. Я хочу видеть результат, Женя. Живой результат.
— Она чувствует только вольты и амперы, Люба, — огрызнулся Громов, пряча за цинизмом внезапно нахлынувшую нежность, и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, испачканной в графите. — И сейчас она чувствует, что я близок к тому, чтобы познакомить её с кинетической энергией молотка.
Он снова склонился над клавиатурой телетайпа, который служил им временным терминалом ввода. Пальцы, привыкшие к жесткому ходу клавиш, выбивали дробь, похожую на пулеметную очередь.
— Это программное, — убеждал он сам себя. — Это должно быть программное. Временные параметры поехали. Циклы не сходятся. Где-то я промахнулся с тактами.
Громов снова полез в листинг программы. Код для ЦУБа выглядел как древнее заклинание. Сухие, рубленые команды, за которыми скрывалась магия управления электронным лучом.
Проблема была в том, что видеотракт, который они собрали — тот самый «Паук» с впаянными транзисторами КТ315Г, — был устройством примитивным до гениальности. У него не было собственной видеопамяти для буферизации, не было хитроумных импортных видеоконтроллеров. ЦУБ должен был сам, вручную, формировать каждый строчный и кадровый синхроимпульс.
Это был настоящий ад для программиста. Громову приходилось высчитывать такты процессора так, словно он был часовым мастером, собирающим уникальный хронометр. Если команда сложения занимала четыре такта, а переход — десять, он должен был вплести в эту математику выдачу байта на экран строго через каждые 64 микросекунды. Задержишься на такт — и пиксель сместится. Задержишься на три — строка уедет в сторону. И сейчас, судя по экрану, его идеальная математика рассыпалась, как карточный домик на сквозняке.
— Я добавлю две пустые команды в цикл задержки строчного гашения, — пробормотал Евгений, стуча по клавишам. — Это даст нам четыре микросекунды. Должно хватить, чтобы луч вернулся в начало строки.
Он нажал `ВВОД`. Программатор, гудя трансформатором, зашил новые байты в перепрограммируемое ПЗУ.
Евгений щелкнул тумблером «СБРОС».
Экран моргнул. Полосы дернулись, замедлили свой бег… и снова поползли вниз, теперь уже с наклоном в другую сторону.
— Да чтоб тебя! — Громов ударил кулаком по столу. Осциллограф С1-54, стоявший рядом, испуганно звякнул металлическим корпусом. — Теперь перелет! Я не могу попасть! На статичной картинке всё держалось, а в динамике, когда процессор нагружен кодом, циклы плывут! Между тремя и четырьмя тактами — пропасть!
Люба встала и подошла к нему. Её шаги были бесшумными. От неё пахло чем-то неуловимо цветочным, что странно диссонировало с запахом канифоли.
— Покажи осциллограмму, — попросила она, надевая очки.
Громов раздраженно ткнул щупом в точку, где сигнал «СИНХРО» смешивался с видеосигналом.
На круглом зеленом экране осциллографа плясала кривая линия.
— Вот, — сказал он. — Видишь этот пик? Это строчный импульс. А вот этот горб — это видеосигнал. Они накладываются. Уровень черного гуляет. Телевизор не понимает, где заканчивается строка и начинается гашение. Он думает, что черная буква — это команда на возврат луча.
Люба наклонилась ближе, почти касаясь плечом плеча Евгения. Он почувствовал тепло её тела и на секунду замер, забыв про такты и байты. Но Люба смотрела только на зеленый луч.
— Уровень компарации в телевизоре жестко задан, — задумчиво произнесла она. — А у нас выход с транзистора плавает от температуры. Жарко же. КТ315 — они термозависимые. Ты греешь процессор кодом, питание проседает, рабочая точка транзистора уходит. Ты программой это не поймаешь, Жень. Это физика.
— И что ты предлагаешь? — Громов откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Поставить кондиционер? Или переписать законы Ома?
— Нет, — Люба выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз. В её глазах, обычно мягких, появился тот стальной блеск, который появлялся, когда она была уверена в своей правоте. — Нам нужно отрезать постоянную составляющую.