Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 21)

— Варианты есть всегда, — философски заметил Громов, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — Вариант первый: написать заявку на закупку КТ316, подписать у Седых, согласовать в плановом отделе, отправить в снабжение… И получить их примерно к Олимпиаде-80.

— Не смешно, Женя.

— Вариант второй, — глаза Громова сузились, в них загорелся тот самый огонек, который обычно появлялся перед тем, как он взламывал защиту памяти на институтской ЕС ЭВМ. — Мы занимаемся первобытным собирательством.

— В смысле?

— В прямом. Где водятся высокочастотные транзисторы в дикой природе?

Люба задумалась, морща лоб.

— В блоках цветности телевизоров… В радиоприемниках ВЭФ… В измерительной технике…

— Бинго! — Громов щелкнул пальцами. — В измерительной технике.

Он резко встал, затушил сигарету и подошел к двери лаборатории. Приоткрыл её, выглянул в коридор, прислушался и вернулся обратно.

— Помнишь, в коридоре, возле пожарного щита, стоит такая бандура? Списанная. Накрытая брезентом, как покойник.

— Осциллограф? — Люба округлила глаза. — С1-65? Тот, что списали в мае?

— Именно. Ламповый монстр. Но! В блоке развертки и синхронизации у него стоят несколько быстрых транзисторов для формирования импульсов. Я как-то читал его схему в библиотеке, от скуки. Там, Любаша, должны стоять быстрые импульсные транзисторы. Что-то уровня КТ312 или КТ316. Военная приемка, скорее всего. Год выпуска лохматый, но кремний не стареет.

— Женя, это казенное имущество! — Люба инстинктивно прижала руки к груди. — Даже если он списан, он стоит на балансе до момента утилизации!

— Люба, — Громов положил руки ей на плечи. Его лицо было серьезным, как у хирурга перед ампутацией. — Нам нужно четыре транзистора. Четыре крошечные детальки. Этот гроб все равно пойдет на драгметаллы. Мы не крадем. Мы активно включаемся во всесоюзную борьбу за экономию и бережливость! Спасаем ценные компоненты от бессмысленной переплавки.

Люба колебалась. В её душе боролись отличница, которая никогда не переходила улицу на красный свет, и инженер, который хотел видеть результат своего труда.

— Но там вахтер… Дядя Миша. Он сидит прямо напротив, кроссворды гадает.

— Вот тут-то, Любовь Анатольевна, и наступает твой звездный час, — Громов хищно улыбнулся. — Тебе нужно его отвлечь.

— Мне?! Как? Я врать не умею!

— А не надо врать. Дядя Миша — фанат дачи. У тебя мама дачница?

— Ну… да. Рассада, помидоры…

— Отлично. Подойдешь к нему, спросишь, не знает ли он средства от фитофторы. Или как правильно пасынковать томаты. Поверь мне, это на полчаса минимум. Он забудет не то что про осциллограф, он забудет, как его зовут.

Люба вздохнула так тяжело, что листок схемы на столе шевельнулся.

— А если Седых пойдет?

— Седых сейчас на совещании у директора. У нас есть окно минут двадцать.

Громов подошел к столу, открыл ящик и достал бокорезы. Маленькие, острые, с хорошо закаленными губками. Инструмент хирурга-диверсанта.

— Ну что, коллега? Или мы делаем историю, или мы ждем до 1980 года. Решай.

Люба посмотрела на макет «паука», беспомощно раскинувшего медные лапки. Посмотрела на решительного, небритого Громова.

— Фитофтора, говоришь? — тихо переспросила она.

— Или колорадский жук. Тоже тема беспроигрышная.

Коридор института был длинным, гулким и пах мастикой для пола. В дальнем конце, у окна, за маленьким столиком сидел вахтер Михаил Игнатьевич — дядя Миша. Его пост был чисто номинальным: он должен был следить, чтобы никто не выносил крупногабаритное оборудование без пропуска. В данный момент он был поглощен газетой «Труд», где на последней странице печатали кроссворды.

Посередине коридора, словно памятник инженерной мысли, стоял списанный осциллограф С1-65. Он был накрыт пыльным куском брезента и ждал своей участи. Его выставили сюда неделю назад, чтобы освободить место в 4-й лаборатории, и теперь он ждал грузчиков, которые должны были отвезти его на склад вторсырья.

Евгений и Люба вышли из лаборатории, стараясь выглядеть максимально естественно. Громов сунул бокорезы в задний карман брюк, чувствуя себя персонажем шпионского детектива.

— Давай, — шепнул он. — Я за угол, жду сигнала.

Люба поправила очки, глубоко вдохнула, словно перед прыжком в холодную воду, и направилась к вахтеру. Её каблучки гулко цокали по линолеуму: цок-цок-цок.

Громов шмыгнул в нишу, где стоял автомат с газировкой (давно не работающий), и стал наблюдать.

— Михаил Игнатьевич, здравствуйте! — голос Любы звучал чуть выше обычного, но вполне уверенно.

Вахтер оторвался от газеты, сдвинул очки на лоб.

— А, Любочка. Здравствуй, дочка. Чего не работается? Погодка-то шепчет, на речку бы…

— Да вот, перерыв… — Люба замялась, потом выпалила: — Михаил Игнатьевич, вы же опытный огородник, правда?

Дядя Миша расплылся в улыбке. Лесть попала точно в цель.

— Ну, дык… Жалоб нет. А что стряслось?

— Да мама жалуется… Листья на помидорах желтеют и скручиваются. Прямо беда. Не знаем, чем побрызгать. Может, марганцовкой?

— Какая марганцовка! — возмутился вахтер, откладывая газету. Он развернулся на стуле всем корпусом к Любе, спиной к коридору. — Ты что, дочка, сжечь корни хочешь? Тут надо золой! Древесной золой, настоять три дня, потом разбавить один к десяти…

Громов понял: пора.

Он бесшумно, как кот в мягких тапках, выскользнул из-за автомата и в три прыжка оказался возле «покойника».

Сердце стучало где-то в горле. Если поймают — это выговор. А может, и лишение премии. А с Седых станется и дело о хищении пришить.

Евгений приподнял край брезента. Тяжелая ткань пахла пылью и машинным маслом.

Под ней обнаружился серо-зеленый металлический корпус. Задняя крышка была прикручена четырьмя винтами.

«Черт, — подумал Громов. — Отвертка».

Он забыл отвертку.

В кармане звякнула мелочь. Он выудил монету в 5 копеек. Советский пятак — универсальный инструмент. Толстая тяжелая монета идеально входила в шлиц.

Громов вставил монету в шлиц винта. Винт был закрашен краской, но время её не пощадило.

Кррр-щелк.

Есть. Первый пошел.

— …а главное, поливать только теплой водой! — доносился голос дяди Миши. — Из бочки! Ни в коем случае не из шланга!

Громов работал лихорадочно. Второй винт поддался легко. Третий закис.

— Ну же, сволочь, — прошипел Евгений, налегая всем весом. Монета врезалась в пальцы.

Винт скрипнул и провернулся.

Четвертый он открутил за секунду.

Снял крышку. В нос ударил густой, настоявшийся запах старой электроники: лак, пыль, металл. Внутренности прибора напоминали сложный город. Ряды радиоламп, трансформаторы, жгуты проводов.

Громов включил карманный фонарик, зажав его в зубах. Луч света заметался по платам.

Где же вы?

Вот. Плата усилителя синхронизации.

Маленькие металлические цилиндрики с лужеными ножками. КТ316.

Он прищурился, пытаясь разглядеть маркировку на корпусах.