Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 12)
Пашка подошел к машине вплотную. Пресс был теплым и пах горячим маслом. Он напоминал огромного уставшего зверя.
— А можно? — Пашка кивнул на манометр.
— Валяй, — лениво разрешил старший. — Только не сломай окончательно, нам потом директору отчитываться.
Пашка обошел пресс. «Эрфурт». Хорошая машина. Надежная. У немцев гидравлика хитрая, но логичная. Если гудит, но не давит — значит, насос качает в тупик. Или байпас открыт, или…
Он присел, разглядывая хитросплетение трубок. Глаза слезились от дыма, рука под повязкой ныла, но мозг уже включил режим «охоты». Вот насос. Вот бак. Вот блок клапанов.
— Слышь, дядь, — крикнул Пашка. — А вы масло когда меняли последний раз?
— На майские, — буркнул слесарь. — А тебе какое дело, студент?
— А фильтр смотрели?
— Обижаешь. Мытым ставили.
Пашка прищурился. Если масло чистое, насос рабочий, а давления нет… Он потянулся к распределительной коробке сбоку. Там торчал шток аварийного сброса. Странный он какой-то. Перекошенный.
— Ключ на семнадцать есть? — спросил Пашка.
Слесари переглянулись.
— Есть, — сказал старший, доставая из кармана рожковый ключ. — Только если ты мне резьбу сорвешь, я тебе уши к плечам пришью.
Пашка взял ключ. Он знал, что делает. Точнее, он
Он подлез под кожух. Там было тесно, темно и страшно грязно. Пашка почувствовал, как рукав его любимой тельняшки впитывает черное масло. Мама убьет. Но азарт был сильнее.
Вот он. Перепускной клапан. Маленькая пимпа, которая должна ходить свободно. Пашка нажал на неё пальцем. Ни с места. Заклинило. Вероятно, стружка попала или заусенец.
— Молоток дайте! — крикнул он из недр машины.
— Совсем охренел? — удивился голос снаружи. — Ключ просил, теперь молоток… Держи, лови.
Звякнул металл о бетон. Пашка нашарил молоток.
«Не силой, — сказал он себе. — Умом».
Он приставил ключ к корпусу клапана и аккуратно, коротко ударил молотком по торцу.
Ничего.
Еще раз, чуть сильнее, создавая вибрацию.
Внутри что-то щелкнуло. Едва слышно.
Пашка вылез, вытирая руки о штаны (которые теперь тоже можно было выбрасывать).
— Включай! — скомандовал он.
Слесари посмотрели на него как на умалишенного.
— Ты че там наколдовал, Гудини?
— Включай, говорю!
Старший пожал плечами, подошёл к щитку и нажал «Пуск».
Насос загудел. Сначала натужно, потом ровнее. Стрелка манометра дернулась, полежала на нуле, как ленивый кот, и вдруг прыгнула вверх — двадцать… сорок… восемьдесят… сто.
— Ох ты ж… — выдохнул молодой слесарь.
Пресс издал довольное
— Работает! — заорал старший, перекрывая гул. — Вот она, научно-техническая революция! Станок пашет сам, а мы, мать его, стоим и думаем, почему!
Липатов спускался по лестнице, чувствуя себя раздавленным. Он думал о том, как скажет Алексею о провале. Как они будут собирать ЭВМ на коленке, выпиливая корпуса лобзиком из фанеры.
Внезапно шум в цеху изменился. К общему хору добавилась новая, мощная нота. Ритмичный, тяжелый удар.
Липатов поднял голову и замер.
Посреди цеха, возле огромного зеленого станка, стояла группа рабочих. А в центре, сияя, как начищенный пятак, стоял Пашка.
Липатов похолодел.
Пашка был черен. Нет, не просто грязен. Он был покрыт слоем масла, как тюлень нефтью. Его тельняшка превратилась в тряпку для протирки двигателей. Его лицо было расчерчено черными полосами. А рука… та самая рука с ожогом…
— Павел! — голос Липатова сорвался на визг. Он забыл про манеры, про костюм, про всё. Он бросился к подчиненному. — Ты что наделал?! Техника безопасности! Инструкция номер сорок семь! Ты же…
Он подбежал к группе, готовый схватить Пашку за шиворот и тащить в медпункт.
— Сергей Дмитрич! — Пашка улыбался во все тридцать два зуба, и зубы эти казались ослепительно белыми на чумазом лице. — Смотрите! Он дышит!
Липатов застыл с открытым ртом. Пресс работал. Огромная металлическая плита опускалась и поднималась с гипнотической точностью.
— Это… это ты? — прошептал Липатов.
— Там клапан залип, — радостно объяснил Пашка, вытирая руки о штаны и делая только хуже. — Я ему постучал по почкам, он и откис. Немцы, они ласку любят, но строгую!
— Твою мать… — вырвалось у интеллигентного Сергея Дмитриевича.
В этот момент наверху хлопнула дверь. На площадку вылетел Рябов. Он услышал. Он не мог не услышать этот звук — звук выполняемого плана.
Начальник цеха кубарем скатился по лестнице и подбежал к прессу. Он смотрел на манометр, как на икону.
— Давит… — прохрипел он. — Давит, родной! Сто пятьдесят держит!
Он повернулся к слесарям:
— Кто? Петрович, ты? Премию выпишу!
Петрович, старый слесарь, ухмыльнулся и кивнул на Пашку:
— Не, начальник. Вон, шкет залетный. Студент. Залез, поковырял, пнул — и пошло. Рука у него… легкая.
Рябов перевел взгляд на Пашку. Осмотрел его с ног до головы — грязного, лохматого, с дурацкой улыбкой. Потом посмотрел на Липатова, который стоял рядом, бледный и чопорный, как манекен в витрине.
— Это твой? — спросил Рябов у Липатова.
— Мой, — обреченно кивнул Липатов. — Прошу прощения за нарушение внешнего вида и вмешательство в производственный процесс. Я напишу объяснительную…
Рябов вдруг расхохотался. Громко, раскатисто, хлопая себя ладонями по бедрам.
— Объяснительную? Да я тебя расцелую сейчас, интеллигент!
Он шагнул к Пашке и сгреб его в объятия, не обращая внимания на масло.
— Ну, удружил! Ну, спас! У меня же всё тут горело к чёртовой матери!
Рябов отпустил ошалевшего Пашку и повернулся к Липатову. Его лицо изменилось. Красный цвет гнева сменился румянцем здорового азарта. В глазах появился интерес.
— Значит так, — сказал он, вытирая руку о свой пиджак (Липатов дернулся от ужаса). — Что там у вас? Пятьдесят железок?