Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 11)
— Ладно, — сказала Анна, убирая руку. — Мне пора. Номер стоит. Спасибо за чай, товарищ генерал.
Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
— Заходи еще, — ответил Алексей. — У нас тут весело. Как на минном поле.
Анна направилась к двери. На пороге она обернулась.
— Леша?
— М?
— Поспи сегодня. Ты выглядишь так, будто тебя самого нужно паять.
Дверь закрылась. Стук каблуков затих в коридоре.
Алексей остался один. Он потер уставшие глаза, тихо выругался про себя от бессилия. Потом придвинул к себе чистый лист ватмана. Взял карандаш.
В голове крутилась фраза Анны: «Ты страшный человек».
Может быть. Но добрыми людьми строятся только очереди за колбасой. А вычислительные машины строятся злыми, упрямыми и хитрыми.
Он начал чертить. Линии ложились на бумагу ровно и четко. Схема контроллера клавиатуры. Теперь, когда будут формы для толкателей и герконы, нужно придумать, как заставить их работать без дребезга.
Тишина в лаборатории больше не давила. Она стала рабочей. Это была тишина перед бурей, но теперь Алексей понимал: задача решаема.
И где-то там, в полях, его ребята тоже делали невозможное.
Глава 7. Калуга: Железный занавес
Завод «Счётмаш» не работал. Он грохотал, вибрировал и извергал из своих недр низкочастотный гул, от которого дрожали стекла в оконных рамах и пломбы в зубах.
Сергей Дмитриевич Липатов стоял посреди штамповочного цеха и чувствовал себя инородным телом. Песчинкой в идеально отлаженном механизме? Нет. Скорее, скрипичным ключом, случайно попавшим в партитуру для отбойных молотков. На нём был его любимый серый костюм, который он берег для особых совещаний, и белая сорочка, которая здесь, в атмосфере, насыщенной парами масла и металлической пылью, казалась вызывающе неуместной. Словно он пришел на похороны, а попал на заводскую дискотеку.
Пашка Кузьмин стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Его кеды, еще вчера белые, приобрели оттенок калужской грязи, а на обожженную в поезде руку была намотана свежая, но уже слегка замасленная повязка. Он вертел головой, как филин, пытаясь охватить взглядом гигантское пространство цеха.
— Громко тут, Сергей Дмитрич! — прокричал Пашка прямо в ухо Липатову.
Липатов поморщился.
— Это не громко, Павел. Это производственная какофония, свидетельствующая о грубом нарушении норм шумового загрязнения, — пробормотал он, хотя знал, что Пашка не услышит.
Вокруг творилось то, что в учебниках по организации производства деликатно называют «рабочим ритмом», а на деле выглядело как упорядоченный ад. Десятки прессов — от маленьких, шустрых автоматов до гигантских кривошипных монстров — вбивали истину в листы металла.
Воздух был густым, как кисель. Пахло «Эмульсолом» — той самой белесой жижей, которой поливают детали при штамповке, разогретым металлом, дешевым табаком и застарелым потом сотен людей, выполняющих план любой ценой.
Липатов крепче прижал к груди папку «Дело». Там, внутри, лежали чертежи клавиатурного основания. Тонкие линии, выверенные радиусы, допуски в десятые доли миллиметра. Идеальная геометрия, рожденная в тишине владимирского КБ. Здесь, среди лязга и грохота, эти бумаги казались наивными детскими рисунками.
— Идем, — скомандовал Липатов, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Нам нужен Рябов.
Они двинулись по проходу, лавируя между тележками с заготовками и женщинами в синих халатах, которые смотрели на двух чужаков с тем же выражением, с каким смотрят на тараканов на кухне — без страха, но с желанием прихлопнуть тапком, чтобы не мешали.
«Алексей сказал блефовать, — лихорадочно думал Липатов, огибая кучу металлической стружки. — Сказал угрожать Седых и ЦК. С технологом Хромовым по телефону это сработало, Морозов его просто раздавил. Но я не Морозов! Господи, какой ЦК? Я проводнице в поезде не смог объяснить, почему мне нужен стакан без скола…»
В дальнем конце цеха, возвышаясь над морем станков, стоял застекленный скворечник — кабинет начальника цеха. Оттуда открывался панорамный вид на производство, позволяющий «хозяину» видеть, кто курит в неположенном месте, а кто действительно кует ВВП страны.
Николай Петрович Рябов был там. Даже сквозь мутное, вибрирующее от шума стекло было видно, что Николай Петрович не в духе. Он был похож на самовар, который забыли снять с углей: красный, широкий и кипящий. Перед ним стоял какой-то мастер, втянув голову в плечи, пока Рябов что-то яростно объяснял ему, размахивая руками, как мельница в ураган.
— Жди здесь, — приказал Липатов Пашке у подножия железной лестницы. — Ничего не трогай. Ни с кем не разговаривай. И ради бога, не смотри так на штамповщиц, они тебе в матери годятся.
Липатов поправил галстук, выдохнул, мысленно перекрестился и начал подъем на эшафот.
Внутри кабинета было тише, но ненамного. Звук здесь не бил по ушам, а давил на диафрагму.
Рябов перестал орать на мастера ровно на секунду, чтобы взглянуть на вошедшего. У него было лицо человека, который тридцать лет провел в борьбе с железом и людьми, и железо побеждало чаще.
— А это еще кто? — рявкнул он, не здороваясь. — Проверка? Был я в вашей пожарной охране, сказал же — гидранты покрасим к среде!
— Мы не пожарные, — голос Липатова предательски дрогнул, но он заставил себя выпрямиться. Осанка — это половина успеха. — Я Липатов. КБ-3, Владимир. Мы звонили. Насчет опытной партии оснований для…
— А-а-а, — протянул Рябов, и в этом звуке было столько же радости, сколько в скрипе тормозов на льду. — Изобретатели. Кулибины. Те самые, которым неймется.
Он махнул рукой мастеру:
— Вали, Петрович. Ищи манжету. Хоть из собственной задницы вырежь, но чтоб пресс работал!
Мастер выскользнул за дверь с грацией нашкодившего кота. Рябов повернулся к Липатову всем корпусом. Стол перед ним был завален накладными, рваными ремнями и почему-то надкусанным бутербродом с салом, лежащим прямо на чертеже.
— Значит так, товарищ Липатов, — Рябов оперся кулаками о стол. Кулаки были огромные, с въевшейся в кожу чернотой. — Я тебе вчера по телефону сказал и сейчас повторю. У меня план горит. У меня линия касс «Ока» стоит, потому что третий гидравлический пресс приказал долго жить. У меня министерство каждый день спрашивает: «Где продукция, Коля?». А тут ты. С пятьюдесятью железками.
— Это не просто железки, — Липатов шагнул к столу и положил папку. Он открыл её так бережно, словно там лежала Декларация Независимости. — Это основания для новой вычислительной машины. Госзаказ. Есть техническое задание…
— Подтереться мне твоим заданием! — гаркнул Рябов так, что стакан с чаем на столе подпрыгнул. — Ты видишь, что у меня творится? У меня война! А ты мне предлагаешь остановить рабочую линию, переналадить штампы — а это полдня работы слесарей! — чтобы нашлепать тебе пятьдесят кривых железок для школьного кружка?
— Николай Петрович, — Липатов попытался включить «Алексея Морозова». Набрать воздуха, сделать лицо кирпичом. — Товарищ Седых очень недоволен…
— Да плевать я хотел на твоего Седых! — перебил Рябов. — Пусть он хоть Брежневу звонит! Пока у меня пресс стоит, я ни одного человека не сниму. Все, разговор окончен. Вон дверь, вон вокзал. Езжайте в свое КБ и паяйте там из консервных банок.
Рябов отвернулся и схватил телефонную трубку, всем своим видом показывая, что аудиенция завершена.
Липатов застыл. Внутри него боролись два чувства: врожденная интеллигентность, требующая извиниться и уйти, и холодный ужас от мысли о возвращении во Владимир с пустыми руками. Блеф не сработал. Имя Седых отскочило от Рябова, как горох от танка.
Он медленно закрыл папку. Пальцы слегка дрожали. «Я провалил все, — подумал он. — Леша был прав. Я не боец. Я чертежник».
Он развернулся и на ватных ногах пошел к выходу.
Пока Липатов получал свою порцию бюрократического унижения, Павел Кузьмин скучал.
Скука для Пашки была состоянием неестественным и даже опасным. Его мозг, лишенный задачи, начинал искать её сам, обычно находя приключения на свою… голову.
Он постоял у лестницы, посмотрел, как ритмично взлетают и падают ползуны прессов. Красиво. Мощно. Но скучно.
Он сделал шаг в сторону. Потом еще один. Никто не орал, никто не гнал. Люди были слишком заняты. Пашка осмелел и пошел вглубь цеха, туда, где ритм сбивался.
Там, в углу, окруженный лужей масла и сизым дымом дешевых папирос, стоял «больной». Это был огромный, грязно-зеленый гидравлический пресс. Немецкий, судя по шильдику «Erfurt», но с явными следами советского ремонта — тут проволокой прикручено, там изолентой замотано.
Вокруг пресса сидели на корточках трое мужиков в промасленных спецовках и курили. Вид у них был философский. Так выглядят врачи у постели пациента, который уже не дышит, но еще теплый.
Пашка подошел ближе.
— Чего стоим? — спросил он простодушно.
Один из слесарей, пожилой мужик с лицом, похожим на печеную картошку, сплюнул под ноги.
— Чего стоим, того и стоим. Сдох фриц. Давление не держит.
— Манжета? — со знанием дела спросил Пашка.
— Если б манжета, — хмыкнул второй, помладше. — Манжету мы б поменяли. Тут другое. Гудит, тужится, а шток не идет. Клапан, падла, залип. Или в гидрораспределителе засор. Разбирать надо. А это, пацан, на два дня работы. Пока масло сольешь, пока голову снимешь…