Станислав Федотов – Тени Обратной Стороны. Часть 2. Танец масок (страница 18)

– А сполохи не против, что всякие подозрительные звери хватают их мальков своими клычищами? – улыбнулся Вальтер.

– Что вы! Они очень хорошо относятся к котикам. Увы, сами кошки обычно избегают взрослых сполохов, – он укоризненно посмотрел на полосатого. Тот зевнул, поудобнее уселся на коленях у волшебника и стал принюхиваться к остаткам каши в ближайшей миске.

Дверь снова распахнулась и, раздражённо топоча, в трапезную ворвался Габор. Следом, пытаясь на ходу ему шепнуть что-то, семенила Калида. Коротышка поднялся им навстречу, и потревоженный кот запрыгнул на стол, тотчас же сунув морду в миску. Ему, впрочем, не дали отведать остатков людской трапезы: Габор шикнул и, должно быть, сопроводил звуки чарами, потому что кота скинуло на пол.

– Наш слуга уже почти тут, собирайтесь, – бросил долговязый.

– То есть мы свободны? – уточнила Кейтлин. – И брату Ингольберту никто не будет есть руку? – тот улыбнулся ей.

– Не будет, – Габор поморщился.

– Мы придумаем, как умилостивить сполохов, – уверил коротышка.

– Я уже, – отрезал долговязый. – Скормим их личинкам ещё пару блажных, которые бормочут о своём Норе, – он скосился на странников, ожидая их реакции.

– Помилуй Владыка! – прошептал подвижник.

– Так это действительно вы? – Кейтлин нахмурилась. Коротышка вжал голову в плечи. – Как вообще можно было додуматься до такого? – Габор мстительно оскалился. Ему определённо понравилось, как гости восприняли эту новость.

– Прошу вас, – протянув к нему руки, проговорил подвижник, – Не надо из-за меня губить несчастных. Пусть лучше мне съедят руку.

– А поздно! – долговязый всплеснул руками в притворном бессилии. – Нам приказали сделать так, чтобы никому из вас не причинили вреда – мы не можем не подчиниться. Так что пакуйте свои моральные терзания – и на выход, да поскорее, если хотите догнать вора.

– Интересно, кто из вас так любит мучить людей: вы или многоножки, – девчонка недобро прищурилась. Коротышка одними губами проговорил: «Спо-ло-хи!»

– Думаю, для них есть, м-м, какой-то смысл в том, чтобы выводить потомство именно в телах людей, а не оленей, скажем, – промолвил Шаан. – Но какой?

– Вам и не надо этого знать, – уверил Габор. – Кстати, – окинув взглядом странников, добавил он, – я подумал, что с вашей подругой у очень много возни: мыть её, ворочать, подметать в комнате, а нам бы…

– Я! – вскакивая, воскликнул Годфруа. – Я останусь с ней! – отсветы магических кристаллов дрожали в его выпученных глазах. – Вот и славно, – Габор осклабился.

Айдан скрипнул зубами. Ему было ужасно обидно, что великан вызвался раньше него. Ревность рисовала в его голове картины того, как Годфруа попробует воспользоваться беспомощностью своей госпожи, и он со значением посмотрел на Габора, повторяя в голове: «Пожалуйста, не оставляйте его наедине с Этельфледой!» – и надеясь, что колдун услышит эти мысленные просьбы. Тот ухмыльнулся – но было ли это обещанием присмотреть за великаном или просто насмешкой? В любом случае, сказал себе хронист, вернуть Этельфледе недостающую часть души было важнее, чем приглядеть за её телом. Кажется, Кейтлин пришла к тем же выводам – встретившись глазами с Айданом, она чуть заметно кивнула ему.

Годфруа тепло простился с попутчиками, заклиная их во что бы то ни стало догнать Фродвина и вернуть его драгоценную ношу. Хронисту показалось, что великан уже начал жалеть о своём поспешном решении остаться при Этельфледе вместо того, чтобы преследовать вора, но теперь не смел отказаться. От полноты чувств Годфруа полез обниматься со всеми, и Айдан потом с тревогой ощупывал свои рёбра, которые как будто бы хрустнули, когда их стиснули могущие ручищи. Кейтлин, в свою очередь, заставила великана три раза пообещать ей, что он будет слушаться чародеев и не сломает ничего из тонкого оборудования в комнате Этельфледы.

– Вы ещё расплачьтесь, – наконец каркнул Габор. – Всё, попрощались – и хватит. Ты, – он показал пальцем на Годфруа, – жди тут, я пришлю слугу, чтобы тебя проводили в твою комнату.

Великан энергично кивнул.

– А все остальные за мной, пожалуйста, – Аскольд помахал рукой.

Вокруг сомкнулись вновь нудные извилистые коридоры. На очередной лестнице пушистый кот играл с маленькой многоножкой – точней сказать, по сравнению со взрослыми сполохами она была и впрямь крошечной, но по человеческим меркам это было сущее чудовище, увидишь такую поутру на подушке – мало не покажется. Сквозь её тонкий, полупрозрачный панцирь проглядывали тёмные линии, штрихи и загогулины, лапки в полпальца длиной перекатывались широкими волнами, а длинные, гибкие усики ходили из стороны в сторону, словно стараясь нащупать противника – мягкую лапу с убранными когтями, которая возникала то с одной, то с другой стороны, легонько трогая многоножку и сразу отдёргиваясь. На почтительном расстоянии за игрой наблюдали двое взрослых сполохов, и закрылки у них на спине весело шелестели – правда, заметив странников, они зашипели и потопали по своим делам. Личинку, кажется, тоже напугали новые, непривычные шаги – она заструилась прочь, но кот прыгнул, подхватил её зубами возле головы и потрусил вслед за взрослыми.

– Фу, – выдавила Кейтлин. – Маленькие такие гадкие.

– Главное им об этом не говорите, – улыбнулся коротышка.

Вскоре тоннель вывел их к балкону над уже знакомым Айдану залом, где тёплый, пахнущий хвоей ветерок играл с плетями дождя из красных мигающих огней. Коротышка вдруг остановился, присел, и, скорчив страшную рожу, стал делать другим знак, чтобы тоже опустились пониже – все поспешили так и сделать, один лишь Виллем растерянно смотрел на остальных, пока Вальтер не шикнул на него и не дёрнул за руку. Айдан осторожно, одним глазком заглянул за каменные перила. Внизу на чём-то вроде холма посередине залы стояли три сполоха, закрылки у которых переливались изумрудным, а все пары лап тянулись к кому-то, кто нерешительно постукивал ногами под балконом. Вокруг холма толпились и другие сполохи – полтора десятка, не меньше – эти застыли, лишь выжидающе вертя головами. Наконец к холму вышли три сполоха – один, невысокий и заморенный, еле ковылял, и другие поддерживали его с двух сторон, одобрительно шипя и щёлкая жвалами. Они остановились, трое на холме заклекотали, толпа вокруг притопнула – и тогда средний, с явным усилием приподняв вялые, словно ещё не застывшие крылатки, что-то прошуршал ими. Стук множества закрылок ответил ему, отражаясь от стен. Аскольд сделал всем знак осторожно ползти к устью следующего тоннеля. Лишь когда очередной поворот отрезал звуки, он разрешил всем подняться и торжественным шёпотом объявил:

– Пятая линька! Теперь он сможет общаться с остальными!

– А, то есть только после пятой линьки у сполохов отрастают эти, м-м, придатки на спине.

– Да-да, голосовые придатки. Перед пятой линькой сполохи в некотором роде окукливаются, а потом выходят наружу с уже сформированным речевым аппаратом.

– Это… удивительно, – проговорил инквизитор.

– Очень интересно, – буркнула Кейтлин, – но, может быть, мы всё-таки хотим догнать Фродвина? – она решительно зашагала вперёд.

– Я и забыл, что сегодня будет разряд, – уже на ходу пробормотал Аскольд.

– Простите, м-м, что?

– Ой, это мы придумали называть выход сполоха из кокона разрядом. Ну, вроде, они сполохи, а это, ну… – он смущённо скомкал конец предложения. – Калида могла бы сегодня присутствовать при разряде. Так обидно, что её в итоге не пустили, – Аскольд вздохнул

– Почему не пустили?

– Понимаете, когда сполохи в коконе, они беззащитны, поэтому они окукливаются в особых секциях гнезда, куда почти никого не пускают. А разряд – это очень… интимный процесс, наблюдать за которым приглашают только уважаемых сполохов, которые в некотором роде становятся духовными родителями того, кто выходит из кокона. Калида очень давно добивалась этой чести, и, скажу вам, если уж кто-то из нас этого заслуживал, то она! И вот седмицу назад её наконец позвали. Вы бы видели, как она была счастлива! Готовилась, извела нас вопросами о том, что надеть и как стоять на церемонии, – он добродушно усмехнулся. – Представляете, впервые человек стал бы… почти духовным родственником сполоха! – в его глазах на мгновение сверкнул простодушный восторг. – Но, к сожалению, после вчерашнего они немного остыли к людям.

– Это очень грустно, – опуская голову, промолвил брат Ингольберт.

Какое-то время шли молча, но было видно, что у инквизитора внутри кипят вопросы, и наконец один из них вырвался наружу:

– А как вы отличаете сполохов-самцов от сполохов-самок?

– О, это очень легко. У самок более тяжёлое брюшко и голосовые придатки немного светятся зелёным. Но вы не знаете главного, – Аскольд хитро прищурился. – Каждый из них то самец, то самка, – дав странникам прочувствовать это откровение, он продолжил: – До пятой линьки у них вообще нет никакого пола, а после неё они всегда выходят самцами, но где-то через полтора года опять линяют и становятся самками – этот период длится года два с половиной, затем новая линька – и сполох опять оказывается самцом. Так может повторяться сколько угодно раз.

– Вот так дела, – схватившись за бороду, протянул Вальтер.

– Но вот мы и пришли.

Коридор вывел в небольшую камеру, где гроздья красных злых огоньков раскладывали сложный узор теней на тяжёлом бумажном занавесе, а лапы двух сполохов выстукивали суровый ритм, которому вторили удары древков алебард с костяными наконечниками. Завидев путников, часовые пошуршали между собой, потом обернулись к Аскольду – и с ним у них случился безмолвный, явно магический диалог, после которого одна из многоножек накрутила себе вокруг башки что-то вроде бороды и кудрей из сушёного мха и, приоткрыв занавес, стала раздвигать расположенные за ним плотные серо-синие кущи, похожие на грязный, обросший лишайником колтун великана. Когда между этой странной субстанцией и стеной образовался проход, сполох стал вертеть головой и щёлкать жвалами – но едва ли кто-нибудь догадался бы, что это значит «Валите уже!» если бы Аскольд не пришёл на помощь.