Станислав Федотов – Тени Обратной Стороны. Часть 2. Танец масок (страница 12)

Разожжённая ааренданнцем искра потухла, но стены коридора справа уже пятнали, быстро наливаясь силой, мертвенные отсветы, и кто-то топал – к счастью, человеческими ногами. Брат Ингольберт не собирался рисковать: покрутив колечки на ружье и не поняв, как оно перезаряжается, он просто перехватил его на манер дубины и встал поближе к повороту, готовый сразить первого, кто оттуда появится. Айдан же только и мог что спрятаться за его спиной и глазеть на поверженную сколопендру. Задняя её часть, широкая и пухлая, покрытая слитным панцирем, как спинка таракана, опиралась на дюжину коротких, мощных ножек и заканчивалась парой алых многокольчатых хвостов. Выше ножек тело становилось более плоским и стройным, оно делилось на шипастые, покрытые крепкой блестящей бронёй сегменты, и от боков каждого отходило по паре лапок – сперва коротких, с острым концом и одним суставом посередине, а затем более сложных, с тремя пальцами, в которых можно было держать что-нибудь – и дохлая многоножка в самом деле ещё сжимала тремя лапами древко посоха с туманным камнем в навершие. На спине у неё росли четыре пары тонких и сухих на вид лопастей, которые были немного светлее панциря и напоминали половинки кленовых крылаток. За треугольником башки набухал бугор навроде затылка, покрытый не то шерстью, не то усиками. Хронист не мог не заметить, что, хотя многоножка была гадкой по человеческим меркам, выглядела она вполне ухоженной: всё блестело, жвалы казались заточенными, стыки между сегментами тела были аккуратно проложены чем-то вроде пушистого мха, а одну из лап обнимал грубый браслет из бронзовой проволоки. Там, где полагалось быть поясу, висела кожаная сумка – Айдану стало интересно, что внутри, но он бы ни за что не отважился проверить.

Чей-то удивлённый «Ой!» оторвал хрониста от созерцания. Ружьё вырвалось из рук подвижника и с жалобным звоном рухнуло где-то за спинами монахов. Новоприбывший, разумеется, носил бесформенную чёрную одёжку навроде рясы. Он был невысоким пухлым человечком, и его бритая голова напоминала небрежно вылепленный шарик из теста – но, пусть он даже не похож был на грозного боевого чародея, пелена, которую он соткал перед собой, успешно отражала удары брата Ингольберта.

– Ой-ой-ой, – глядя на распростёртую многоножку, простонал колдун. – Как нехорошо-то!

– Она убила нашего… спутника, – воскликнул Айдан, так и не решившись поименовать Бартеля другом.

Колдун осмотрел покойника и скорбно возгласил:

– Ааренданнец! Ох, как плохо-то! Ну, что за день сегодня!

– Где мы? – спросил хронист. – Откуда многоножки?

– Идите за мной, – чародей повернулся и посеменил прочь. Айдан поймал себя на мысли, что у сияния, которое следовало за коротышкой, не было видимого источника.

– Мы должны проститься с усопшим, вознести молитвы за его душу, – промолвил подвижник. Хронист подивился этакому религиозному пылу: сам он мог лишь радоваться, что в него до сих пор не отложили яйца, да ещё немного переживать за остальных: как там они, смог ли Альмасир утащить отсюда Кейтлин?

– Нет времени! – пискнул колдун, и ноги сами собой понесли Айдана вперёд по коридору. Брат Ингольберт не отставал, он быстро смирился с пленом и занял себя молитвой. – С вами захотят поговорить. Ох, они будут очень недовольны, и сполохи тоже будут ужасны злы. Что за день! Что за несчастье! И почему это всё в мою смену?

Хронист не понял, кто такие сполохи, и воображение услужливо нарисовало ему изысканно жестоких и голодных призраков, рабами которых полуночники сделались в погоне за тайнами жизни и смерти – с учётом знакомства с многоножками это был уже перебор ужасов для одного дня, и Айдан постарался выбросить из головы придуманный образ.

Коридор всё тянулся, порой задумчиво изгибаясь, дразня вогнутыми, покрытыми чем-то вроде серой сухой бумаги кругляшами дверей – одна из них была расчерчена размашистой спиралью, на двух других грубые штрихи громоздились невысокими столбиками, складываясь в подобие коротких текстов – и Айдан спрашивал себя, есть ли у многоножек летописи, в которые можно было бы подсмотреть, чтобы вернуться с переводами, с какой-нибудь «Тайной историей Туманного Рва» – конечно, люди не были готовы к подобному, и даже самый снисходительный аббат вскричал бы: «Это же побасенки отродий Падшего! Не до́лжно человеку вкушать отраву их лукавых слов!» – но где-нибудь на другом конце мира могли бы, наверное, сыскаться и благосклонные читатели. Какие войны бушевали под покровом вечной мглы? Какие призывы бросали предводители в чёрное, стучащее жвалами море своих последователей? Что они могли помнить о Дейермере? Айдан так размечтался, что едва не пропустил момент, когда стена справа разошлась, и монахи очутились на балкончике над чем-то вроде круглого высокого зала, с потолка которого беспорядочно свисали бледные, усеянные красными огоньками плети. Вдалеке можно было рассмотреть два таких же балкона, внизу копошились и цокали невнятные тени – увы, колдун не дал времени полюбоваться и утащил хрониста в темноту следующего тоннеля. Затем был плавный спуск – виток за витком по разлинованному поперечными трещинами полу – затем новый коридор – на вездесущих цепких корнях тут и там набухали полупрозрачные мешочки, внутри которых трепыхались крупные, с пол пальца размером, светящиеся красным личинки.

Навстречу пленникам, постукивая по полу гизармой с двузубым костяным наконечником, семенила многоножка. Одной из свободных рук она придерживала рукоять костяного кинжала, подвешенного на перевязи, которая стягивала перешеек между сегментами, а ещё две тискали что-то вроде ветхой беличьей шкурки. Стыки сегментов у этой тоже были старательно заложены мхом, словно это место у многоножек всегда мёрзло или, как знать, считалось срамным, а жвалы были старательно выкрашены алым, в тон усам. На верхнем краю треугольной морды серели три зазубрины, которые были слишком симметричной формы, чтобы не заподозрить, что эти раны нанесли специально – хронист подумал, что это мог быть какой-нибудь ритуал, как у дикарей далёкого юга, которые, по слухам, ранили себя, чтобы продемонстрировать стойкость. Чуть ниже, на том, что можно было назвать лбом, красные мазки складывались в переплетённые хвостами закорючки – и это тоже наверняка что-то значило, но Айдан даже предположить не мог, что именно. Из-за угла неспешно выплыла ещё одна многоножка – обе вскинули свои нелепые сухие крылышки и стали потряхивать ими – совсем беспорядочно, на первый взгляд, но в дробном сухом стуке, который производили эти странные придатки, хронист мог различить законченные фрагменты, разделённые равномерным шумом, и он предположил, что этак многоножки общаются между собой, лишь изредка помогая себе стрёкотом и чавканьем, которые издавались челюстями. Айдан так заслушался, что едва не влетел в брата Ингольберта, когда их тюремщик остановился, приветствуя коллегу-человека – высокого господина с тонким носом и презрительно опущенными уголками губ. Высокий что-то спросил у пухлого требовательным, неприятным тоном – и тот, униженно кивая, пустился в разъяснения, но был прерван односложным выкриком. Высокомерный приоткрыл ближайшую дверь, поставил ногу на порог, но задержался ненадолго, произнося что-то повелительное, и хронист сумел заглянуть внутрь. В полумраке бледные щупальца обвивали рыжеволосую женщину, лежавшую без движения, с закрытыми глазами на наклонном столе. Красная вспышка отогнала тени с её лица и Айдан похолодел, узнав Этельфледу. Он вскрикнул и хотел метнуться к ней, но чары потащили его прочь.

Обед с некромантом

Темница, в которую бросили монахов, напоминала положенную на бок флягу: вытянутый овал с почти ровным полом и закруглёнными стенками. В полу было шесть ямок, в которые как будто набросали тёмных тряпок – и хронист устроился было в одной из них, но быстро понял, что вместо ткани там что-то вроде плотной, сухой и неожиданно тёплой бумаги – наверняка поделки многоножек – и, хотя странный материал не казался опасным, Айдан предпочёл стоять, моля Владыку, чтобы с Этельфледой не произошло ничего необратимого. Попробовал обсудить увиденное с подвижником – но тот мог лишь предложить спеть вместе с ним несколько гимнов.

Время едва ползло в душной камере, освещённом лишь двумя узлами вездесущих корней, а точнее – алыми личинками внутри них, которые вяло перебирали жвалами в своих собственных темницах, порой ворочаясь, кто будто пытаясь устроиться поудобнее. Ещё в одном узелке застыла тёмная, безжизненная тушка – Айдан задумался, где многоножки берут этакие живые фонарики и как меняют, когда приходит срок – но потом он вспомнил об Этельфледе и застонал от бессилия.

Довольно скоро к монахам присоединились и остальные путники. Приступ безумия рассеял их по окрестным долинам, и многоножкам с полуночниками пришлось постараться, вылавливая непрошенных гостей. Ни у кого из новоприбывших не позаботились отнять оружие – но, кажется, колдуны в чёрном не боялись простой стали, а то единственное, что могло бы, пожалуй, обеспокоить их, крепко спало внутри Альмасира и Кейтлин.

Знакомство с обитателями Туманного Рва на всех подействовало по-разному. Вальтер взахлёб описывал тварей, ничуть не смущаясь тем, что остальные тоже их видели, в итоге заявив, что панцирь у чудовищ прочный и мечом его, может статься, не разрубишь, а вот если шибануть дубиной или кистенем – тогда, пожалуй, выйдет толк. Инквизитор уселся под одной из светящихся личинок, согнав оттуда хрониста, открыл свою тетрадку и стал зарисовывать по памяти встреченных многоножек. Айдан сперва просто подглядывал и очень этим раздражал Шаана, но потом поделился парой подмеченных подробностей и был прощён. Закончив с набросками, инквизитор заинтересовался природой светящихся личинок и сперва долго смотрел на одну из них, а потом потыкал пером – и едва не оставил половину темницы без света, после чего рыцарь велел ему не играться с червяками. Годфруа бродил по комнате и стенал, что его госпожу сожрут и в останки отложат яйца. Время от времени он пытался высадить дверь плечом и уговаривал всех помочь в этом – но круглая чёрная пластинка даже не шевелилась от его ударов. После того, как Айдан рассказал про Этельфледу, Кейтлин устроилась в одном из углублений, завернулась в бумажные полосы, прижав несколько из них к груди, как напуганный ребёнок любимую игрушку, прикрыла глаза – и если бы она иногда не шмыгала носом, хронист подумал бы, что странная яма парализовала её.