Станислав Черняк – Мы, Николай II. Годы 1914-… (страница 20)

— Бедненький, нельзя так волноваться. Может, укольчик и баиньки?

— Нет, нет, спасибо. Просто голова кружится, не могу пока долго стоять.

— Ничего, милый, это пройдёт. Если что — жми кнопку, я сразу приду.

Она вышла, а я продолжил изучать содержимое портфеля. В интересной кожаной обложке с изображением российского триколора был заключён некий документ, гордо именуемый «Паспорт», но почему-то без буквы «ять» в конце. Позже я понял, что буква эта отпала за ненадобностью, что было неприятно, но не трагично. В моей жизни столько всего кардинально изменилось, что потеря какой-то буквы уже не особо и расстраивала.

Я осторожно открыл документ на странице, где было расположено фото совершенно незнакомого мне человека, а рядом были написаны его фамилия, имя и отчество. РОМАНОВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ. Господи, за какие грехи ты так изощрённо наказываешь меня? Память вернулась мгновенно и в полном объёме, леденящим ветром ворвавшись в мою покалеченную голову. Это ведь я — Романов Николай Александрович, самодержец Всероссийский, и последнее, что я помню — Успенский собор Москвы, торжественную коронацию, сотни пар глаз, обращённых на меня, дикую духоту, запах ладана и глаза Аликс, испуганно посмотревшей на меня в ту секунду, когда я почти лишился сознания…'

Глава 84

Продолжая изучать содержимое портфеля, я нашёл пропуск в учебные корпуса МГИМО, рекомендацию от какой-то неведомой мне структуры, а на самом дне, и это было наиболее неожиданно, книгу совершенно неизвестного мне автора Эдварда Радзинского «Николай II».

Вот чудеса — я прозябаю в больничной палате, неизвестно в каком времени, а обо мне пишут книги. Но, признаюсь, как только я открыл этот внушительный томик, то оторваться уже не смог. Медсестра трижды заглядывала в палату, делала замечания, а я в ответ делал вид, что прерываю чтение. Но разве это возможно? Вы прекрасно поймёте меня, если вам в руки когда-нибудь самым непостижимым образом попадёт книга именно о вашей прошлой и будущей жизни. Признаюсь, некоторые моменты были истолкованы автором по-своему, где-то присутствовал художественный вымысел, но в целом я был потрясён до глубины души.

А может быть, я всё-таки попал в ад? И какие-то неустановленные бесы мучают меня самым изощрённым способом? Но почему тогда я не помню никаких событий, описанных в книге, сразу после церемонии коронации в мае 1896 года? Я старался гнать эти мысли и продолжал запоем читать. Каково же было моё удивление, когда я дошёл до событий Февральской революции 1917 года. Предатели! Оказывается, вокруг меня были в основном одни трусы и предатели. Не считая, конечно, тех, кто не дожил до этих страшных дней.

А потом началось описание вообще запредельного — Тобольск, Екатеринбург, и, наконец, эта страшная ночь, в которой погиб я, Аликс и все наши дети (которых у меня на момент коронации в наличии ещё не было). Слёзы брызнули из моих глаз. Аликс, деточки… Но почему-то особенно жалко было людей, которые остались с нами до конца — лейб-медика Боткина, повара Харитонова, лакея Труппа и горничную Демидову. Ну их-то за что? За верность и преданность?

Какая, однако, бесхребетная дрянь этот Керенский, а каковы большевики? Почему же я их не перевешал, как собак, пока была такая возможность? Зло кипело и бурлило во мне. И хоть я лично и не помнил этих событий, меня ужасно обижало и раздражало то, что сотворили со мной и моими близкими. А может быть, я в Чистилище, мне сейчас всё покажут, всё расскажут, и, главное, — дадут шанс всё исправить?

А может, ничего этого и не было? И всё лишь морок, наваждение, бред? Я почти поверил в это, когда в палату ввалился страшный, ободранный и всклокоченный мужик, явно простого происхождения, хотя и одетый в дорогие вещи. За одну руку его пытался удержать дежурный врач, за вторую — молодая медсестра, но это было бесполезно.

— Николай Александрович Романов? — возопил ворвавшийся в палату. — Нам с Вами срочно нужно поговорить один на один! Дело жизни и смерти.

— Да Вы что, любезный, как Вы вообще сюда попали, кто Вас пропустил? — раздражённо и громко спросил врач.

— Золотой рубль охраннику на входе дал. Вижу — мир кверху дном перевернулся, а золото по-прежнему в цене!

— Николай Александрович, это Ваш знакомый? — прощебетала медсестра.

— Ну хватит, отпустите меня, — прошипел мой нежданный посетитель, ловким движением оттолкнул врача и медсестру и, злобно поглядев поочерёдно на каждого из них, дважды произнёс тихим, но каким-то ужасным, загробным голосом: — Спать!

Врач заморгал, отпустил руку ворвавшегося гостя, отошёл немного в сторону, странно озираясь, и к моему огромному удивлению лёг на пол и тихо засопел. Через несколько секунд его действия повторила и медсестра, которая легла рядом и почему-то даже приобняла своего коллегу.

— Кто Вы? — испуганно прохрипел я.

— Я Григорий Распутин, Ваше Величество.

— Мне кажется, мы не знакомы.

— Мы познакомились через несколько лет после того, как неведомые силы переместили Вас из Вашего привычного мира в эти дьявольские времена. У меня плохая новость, Ваше Величество, — вместо Вас Россией уже многие годы правит самозванец, очень похожий на Вас.

— Самозванец? Час от часу не легче. Но как я оказался здесь? И главное — как Вы меня нашли?

— Я присяду, но предупреждаю — времени мало. Вы сможете идти самостоятельно?

— Это будет не просто, но, если надо — смогу.

— Тогда кратко введу в курс дела и уходим. Я познакомился с самозванцем в 1905 году, меня пригласили ко двору и пригрели, уверовав в мои мистические способности. И это правда — я сам твёрдо знаю, что отличаюсь от обычных людей. Во время исступлённых молитв ко мне сверху приходит озарение — иногда это образы, иногда голоса. Мне трудно это объяснить привычными словами. Да и времени нет. Короче, в 1914 году мы были вместе с самозванцем в Сараево, пытались предотвратить убийство Франца Фердинанда, и на меня снизошло озарение. Незримые высшие силы направили меня к Детской могиле в Храме Святого Архангела Михаила. Когда я очутился там и прошёл под захоронением, в какой-то миг взор мой затуманился, неприятное жжение распространилось по всему телу, а в воздухе запахло чем-то резким и неприятно свежим, как после грозы, но гораздо сильнее. Я не придал этому значения, но, когда вышел из Храма, окружающий мир изменился до неузнаваемости. Машины неслись и сигналили, толпа прохожих была одета, как стая разноцветных попугаев, а на стенах и в окнах домов мелькали и переливались всеми цветами какие-то рекламные вывески.

— А как Вы поняли, в каком времени находитесь? — я уже понял, что моего нежданного гостя также, как и меня, безжалостное время взяло за шкирку и метнуло в будущее.

— Спросил у прохожего. Видели бы Вы его глаза, — горько усмехнулся Распутин. — Хорошо хоть языки немного схожи.

— Но как Вы узнали, где я, и как добрались до Москвы?

— Я неистово молился в эти дни. Кстати, по сути, не считая всех этих автомобилей, автобусов и прочей… аппаратуры, в окружающем мире мало что изменилось. Золото по-прежнему в цене, и на наше счастье увесистый мешочек этого универсального платёжного средства у меня с собой. Небольшими щепотками менял его по мере надобности на местную валюту. Благодаря этому поселился в гостинице, немного освоился, приоделся, поучил хорватский и боснийский, потом купил квартиру, выправил документы, добрался до Белграда и оттуда самолётом в Москву.

— Самолётом? А что это?

— Огромный металлический сарай с крыльями и мощным двигателем. Вмещает человек 200–250, а то и больше и несётся быстрее ветра. Чуть больше трёх часов — и я на Родине.

— Вот уж воистину дьявольское время. Кстати, я наблюдал в окно за машинами, они движутся чаще всего очень медленно.

— Это здесь называется пробками. Машин слишком много, а дороги узки, потому и случаются постоянные заторы, а так они тоже могут нестись, что есть мочи.

— Но как в огромном городе Вы нашли меня?

— Я думаю, это был чей-то высший промысел. От указания точного адресата воздержусь. Голоса подсказали мне адрес и даже этаж и номер палаты.

— Какие чудесные голоса. А что ещё они Вам подсказали?

— Что мне нужно срочно вернуть Вас в Ваше время, иначе случится ужасная катастрофа.

— В май 1896 года?

— Нет, этот временной проход, как они сказали, закрыт навсегда, иначе повторение истории с перемещением может стать цикличным, а это приведёт к непоправимым последствиям — вплоть до гибели Вселенной (в этот момент я непроизвольно перекрестился). Нам нужно попасть в июнь 1914 года, судя по всему, именно там находится пересечение всех возможных вариантов развития событий.

— Тогда я собираюсь, нет смысла тянуть. Медиков, которых Вы усыпили, могут хватиться.

— И не забудьте взять с собой эту книгу, — взгляд Распутина упал на томик Радзинского, лежащий на тумбочке около кровати.

— Я её уже почти прочитал.

— Вы хорошо запомнили содержание?

— Такое точно не забудешь.

— Отлично, если моя теория верна, текст в книге будет меняться в зависимости от наших решений и действий в году 1914, если мы туда попадём.

— Но как мы окажемся в Сараево? Нас выпустят из страны? У меня есть только российский паспорт, и тот, похоже, принадлежит самозванцу.

— А уж в этом доверьтесь мне, Ваше Величество. Всю жизнь сталкиваюсь с сомнениями и недоверием, но убеждён, что таможенники в аэропорту ничем не отличаются от врача и медсестры, мирно спящих на полу.