Станислав Черняк – Мы, Николай II. Годы 1914-… (страница 19)

— Первый раз слышу про этого человека, — произнёс Вильгельм, задумчиво потерев лоб.

— И немудрено. В настоящий момент он рядовой вольный художник. Рисует открытки, рекламные плакаты, живёт по хостелам в Вене и едва сводит концы с концами.

— В Вене? Но это ведь вотчина Франца Фердинанда. Почему же Вы решили обсуждать этого бумагомарателя со мной?

— У Франца и без этого хватает проблем. И я, подобно Вам, никогда не заинтересовался бы столь малоинтересным персонажем, если бы не Распутин, который утверждает, что начнись только большая европейская война, этот человек через 15–20 лет придёт к власти, и это будет самое страшное, что видела Германия за все годы своего существования.

— Германия, как, впрочем, и Россия, многое переживала и переживёт…

— Да, но какой ценой? Миллионы погибших и сожжённых в печах концлагерей. И самое страшное, что великие грехи этого человека в определённой степени лягут и на Вас, ибо, если не остановить его сейчас, позже сделать этого в одиночку Вам уже не удастся.

— Чем же он так страшен? Он убивает, насилует, грабит?

— Нет, что Вы. Пока он только рисует, но как художник он откровенно слаб. Его не приняли в Венскую академию художеств: сначала он провалил экзамен, не справившись с изображением человеческой фигуры, а при второй попытке его даже не допустили до вступительных испытаний — настолько слабыми оказались его работы. Специалисты называют рисунки Гитлера скучными и безвкусными. При этом он зачитывался историей, мифологией и уже формирует свои политические взгляды.

— Если я буду устраивать судьбы всех слабых художников, времени на иные занятия у меня просто не останется.

— Нет, он не такой, как все. У него есть демонический дар, всю силу которого он ещё не познал и сам. Адольф — выдающийся оратор, виртуозный мастер демагогии и сладких обещаний. Никто не умеет так точно передавать злость и предубеждения своей аудитории. Его речи будут разжигать эмоции и мобилизовывать массы. Помимо этого, он обладает отличной памятью, широко начитан, что производит сильное впечатление на окружающих и особенно на тех, кто уже будет склонен воспринимать его идеи.

— И что Вы предлагаете мне с ним сделать?

— Варианта два: он должен либо бесследно исчезнуть, либо стать великим художником и поэтом Германии. Да, да, он пытается кропать стишки, которые ещё более дурны, нежели его картины.

— И что же мне — взять его за запястье и водить его рукой?

— Вариантов масса: устроить быт, нанять хороших учителей, вложить деньги в рекламу его творчества, организовать выставки по всей Европе…

— Но ведь профессионалы сразу раскусят обман. Бред — какой-то никому не известный Гитлер на фоне великих полотен Пикассо, Ван Гога, Дюрера.

— Обман раскусят профессионалы, их рты придётся заткнуть деньгами и прочими материальными благами, а также высокими наградами. Основная масса полюбит того, чьё имя будет всё время на слуху.

— И всё это увидел Распутин? Или тот странный человек, которого он сегодня привёл с собой?

— Прежде всего Распутин, но и тот странный человек, вполне возможно, тоже, — грустно улыбнулся я. — И вот ещё — я накидал небольшой список Ваших соотечественников, которые могут сыграть не самую лучшую роль в грядущих событиях. Решение опять же за Вами. Но запомните главное предсказание Распутина — сейчас ни в коем случае нельзя допустить большой войны, в её пламени сгорят и наши страны, и мы вместе с Вами…

Глава 83

Моё распоряжение успокоить Распутина было воспринято слишком буквально. После ванны и трапезы, не давая ему говорить лишнего, мои адъютанты попросили Боткина сделать Григорию Ефимовичу укол снотворного, ибо невооружённым взглядом было видно, насколько он уставший и возбуждённый.

Второго человека, появившегося вместе с Распутиным, Мордвинов и Козлянинов приняли за сумасшедшего. Его тоже накормили и усыпили, правда, догадавшись сделать более слабый раствор снотворного. А потому, когда я примерно через два часа вернулся в посольство, мне удалось поговорить один на один с настоящим Николаем Александровичем Романовым.

Не буду подробно пересказывать все его злоключения, ограничусь кратким описанием. В момент, когда во время коронации ему стало нехорошо, он на миг потерял сознание, а когда пришёл в себя, увидел белоснежную палату и заботливые лица врачей, склонённые над ним. Переломанная нога была загипсована и покоилась на растяжке. Помимо этого, сломанными оказались четыре ребра. От сильного удара явно пострадал мозг — голова кружилась, и его постоянно подташнивало. В больнице Николай Александрович провёл около трёх месяцев. Его, безусловно, многое удивляло — никто не оказывал царских почестей, хотя и обращались весьма уважительно — Николай Александрович. Больница носила имя Склифосовского, но когда он попросил медсестру пригласить самого Николая Васильевича Склифосовского, она явно расстроилась, да так, что даже слёзы выступили в уголках её прекрасных глаз, и попросила его побольше отдыхать после аварии. Несколько раз он пытался заговорить об Аликс и своей матушке, но окружающие ничего не знали об их судьбе, что было более чем удивительно. Обладая большим природным умом и изрядной наблюдательностью, он довольно быстро понял две вещи: во-первых, он находится не в своём времени, а во-вторых, его воспринимают не как царскую особу, а как вполне рядового пациента.

Очередной шок Николай Александрович испытал, когда смог впервые подойти к окну. До этого момента он ещё надеялся, что умер и попал в Рай, а больничную палату и свои переломы оценивал, как некое испытание перед вечным блаженством. Однако то, что он увидел, потрясло его до глубины души. Огромные каменные здания совершенно немыслимой формы, самых разных размеров и цветов, из которых особенно поражали расположившиеся слева и справа высокие дома немыслимых синеватого и желтоватого оттенков. Ближе к горизонту располагалась гигантская, уходящая в небо башня, которая своим непостижимым величием буквально добила несчастного Николая.

Сопоставив положение солнца на небосводе и показания настенных часов, Николай быстро вычислил, что окна его палаты выходят на северо-запад. Он долго пытался понять, в каком городе находится, но ответ на этот вопрос нашёлся лишь на следующий день, когда у него хватило сил прогуляться по коридору и внимательно рассмотреть вид из окна, выходящего в противоположную сторону. Он готов был поклясться, что видит, пусть и сильно изменившуюся, Большую Сухаревскую площадь. А прямо под окнами располагался ничуть не изменившийся, даже несколько похорошевший, Странноприимный дом графа Шереметева. Значит, он в Москве. И, судя по всему, как бы удивительно это ни звучало, в Москве будущего. Это было одновременно волнительно и ужасно. Хотелось вырваться из казённого уюта своей палаты и бежать, теряя больничные тапки, дабы узнать — живы ли и здоровы бедные Аликс и мама́?

Он долго размышлял и пришёл к выводу, что спрашивать — кто он и где он, значит напрашиваться на неприятности. Неизвестно, как отнесутся к этому окружающие, ещё и загремишь в жёлтый дом. На более безопасный вопрос — что с ним? — врач ответил, что была авария и выжил он чудом. Скорее всего, была клиническая смерть, но ему удивительно повезло — чудесным образом буквально через пару минут врачи проезжающего реанимобиля уже вытащили его из покорёженной машины и начали возвращать к жизни. На этой самой машине его и доставили в НИИ Склифосовского. Николай Александрович всё-таки решился задать врачу вопрос, который его ужасно волновал последние дни.

— Уважаемый, я долго не решался, но хочу Вам признаться — я практически ничего не помню. Что мне делать?

— Отдыхать и восстанавливаться, ни в коем случае не напрягаться. Насколько я понимаю, у Вас ретроградная и антероградная амнезии, то есть Вы временно не помните ни события до травмы, ни события, последовавшие прямо за ней. Не волнуйтесь — это весьма распространённый случай, через недельку-другую память должна восстановиться. Чтобы ускорить этот процесс, я попрошу принести вещи, которые были при Вас, когда Вас доставили. Это может помочь восстановить память.

Через полчаса ему принесли небольшой кожаный портфель, на котором стояла знакомая надпись «Petek». Эта фирма из города Велеса была хорошо знакома Николаю Александровичу, у него в своё время было даже несколько вещичек её производства. Слёзы выступили на его глазах, он прижал приятную кожаную поверхность портфеля к своей груди, будто тот был спасительной пуповиной между новым и его привычным временем. Дальше, дабы не путать вас, уважаемые читатели, я поведу рассказ от его лица:

«Я понял, что временной промежуток не столь велик, это немного успокоило и приободрило меня. После этого у меня хватило моральных сил открыть портфель и начать изучать его содержимое. Больше всего меня удивил некий прибор вытянутой прямоугольной формы, созданный из стекла и паркезина. Сбоку на нём было несколько небольших кнопок. Однако, сколько я ни пытался гладить его и нажимать на кнопки, видимых изменений не произошло. Заглянувшая в палату медсестра сказала, что 'смартфон-то Ваш разрядился», посмотрела в торец прибора, удовлетворённо покивала головой, и через пару минут принесла «зарядку» — небольшой белый шнур и коробочку, которую вставила в электрическую розетку. Нажала на одну из кнопок, раздался приятный мелодичный звук, и стеклянная поверхность засветилась всеми цветами радуги. Я взглянул на неё и чуть не упал в обморок — на экране стояли цифры, обозначающие время, а чуть ниже дата и год — две тысячи двадцать шестой! Вот тебе и небольшой промежуток — 130 лет! Какой ужас! Сердце моё лихорадочно билось, а сам мой вид настолько перепугал медсестру, что она довела меня до кровати и посадила на неё.