Станислав Черняк – Мы, Николай II. Годы 1914-… (страница 18)

— Понятно, — хмуро произнёс Вильгельм. — А самих русских что не устраивает?

— Простите за прямоту, но нас не устраивает германская гегемония в Европе, хотя основные наши претензии распространяются на Австро-Венгрию.

— На нас? — удивлённо и немного по-детски воскликнул Франц Фердинанд.

— Нам не нравится австрийское ползучее проникновение на Балканы. Мы уверены, что именно Россия имеет исключительное право протектората над всеми славянскими народами, помимо этого, у нас есть целый ряд вопросов к Османской империи, особенно относительно их отношения к армянскому населению.

— Господа, у Германии к вам тоже есть претензии. Мы считаем Антанту образованием, специально созданным, чтобы подорвать могущество Германии, — Вильгельм подался вперёд и немного набычился. — Оба марокканских кризиса ярко высветили наши противоречия с Францией. К Британской империи, Бельгии, Нидерландам и Португалии у нас тоже есть претензии. Все так удачно обзавелись в своё время колониями и так эффективно из них выкачивают ресурсы, что возникает резонный вопрос — а не пора ли начать делиться? Да, мы не скрываем, что стремимся к политическому и экономическому господству на Европейском континенте. Но что в этом плохого? Это ведь как спорт, господа!

— Скорее всего, это бокс без правил, судя по «плану Шлиффена», предусматривающему молниеносный разгром Франции, — вновь хохотнул Черчилль.

— Не надо выставлять Францию в виде невинной овечки. Если на то пошло, у нас есть копии планов французского контрнаступления, — Вильгельм выглядел уже не на шутку рассерженным.

— Что касается Австро-Венгрии, то у нас тоже есть немало претензий. Почему именно Россия должна быть главной защитницей славян? Моя империя справится с этой ролью не хуже, уверяю вас.

— Для начала удержите Боснию и Герцеговину, — хмыкнул Черчилль, явно взявший на себя этим вечером роль главного раздражителя. — Вы слишком многонациональны, а значит нестабильны. Куда прагматичнее было бы решать свои внутренние проблемы, а не заниматься поиском новых.

— Господа, предлагаю выдохнуть, немного успокоиться и спокойно, в удовольствие попить пиво, иначе большая европейская война начнётся прямо в этом ресторане, — постарался я успокоить моих коллег. — И не забывайте, что есть ещё конкретные интересы Румынии, Сербии, Болгарии, Боснии, Греции, Польши…А Османская империя, которая буквально разваливается на куски, но при этом стремится сохранить единство нации. Действительно, слишком много проблем для одного ужина. Я предлагаю…

В это время у входа в ресторан началась суматоха, зазвучали полицейские свистки, послышались звуки борьбы, и, наконец, разбрасывая висящих у него на руках и ногах агентов, в ресторанную залу ворвался избитый и окровавленный Распутин. Вид его был ужасен — одежда порвана, волосы взлохмачены, в глазах сверкали молнии. За ним следом шествовал человек в одежде, хорошо известной мне по веку двадцать первому, перед которым все безмолвно и испуганно расступались.

— Нашёл, ей Богу нашёл! — Распутин кинулся ко мне. — Истинного Императора нашёл! Забросило его, понимаешь, высшими силами в другое время. А я всё равно отыскал!

В эту секунду человек, идущий следом за ним, подошёл к нам вплотную, и я наконец увидел его лицо. Это был я, настоящий я, тот самый — до аварии и перемещения. Человек остановился рядом со мной, внимательно посмотрел в моё лицо и произнёс:

— Зачем Вы похитили моё тело? Это ведь я, Император Всероссийский Николай Александрович Романов.

В дальнем углу стола раздался громкий кашель — это Черчилль от неожиданности подавился пивом.

Глава 82

Сказать, что я испытал шок, — это не сказать ничего. Однако годы страшного напряжения и нечеловеческой ответственности за судьбу стран в достаточной мере закалили меня, чтобы я не свалился в обморок.

— Уберите этого сумасшедшего, — приказал я вбежавшему следом адъютанту Мордвинову и охране. — А Григория Ефимовича накормите и успокойте.

— Истинного, слава Богу, нашёл, — ещё раз произнёс Распутин, но уже гораздо тише и с гораздо меньшей уверенностью.

— Григорий Ефимович, Вы что, белены объелись? — я ужасно разозлился, так как был уверен, что мы уже раньше расставили с Распутиным все точки над «i» в вопросе моего появления.

Мои сотрапезники с выпученными глазами смотрели на развернувшийся перед их глазами спектакль. У Франца Фердинанда на лице застыл ужас, лицо Вильгельма немного перекосило, Черчилль наконец прокашлялся и теперь с интересом ждал дальнейшего развития событий. Моей охране наконец удалось увести из помещения Распутина и моё бывшее тело. Да, согласен, звучит жутко, но путаницы и так хватает, чтобы я начал называть его Николаем II. Собрав в кулак всю свою выдержку и с трудом выдавив на лице улыбку, я максимально спокойно произнёс:

— Водка, господа, не только старинная российская традиция, но и причина многих наших бед.

— Но как странно был одет человек, которого привёл Распутин, — Франц Фердинанд, похоже, тоже успокоился, и к нему вернулась способность мыслить логически. — Он больше напоминает не русского, а американца. Я видел отдалённо похожую одежду из ниамской саржи, разработанную Ливаем Страуссом. Эта ткань поставляется, насколько мне помнится, из французского города Ним, а потому и получила название «деним». Но столь ярких расцветок, признаюсь, видеть мне ещё не приходилось.

— А может быть, это какой-то балаганный шут? — предположил Вильгельм. — Бог с ними, господа, давайте лучше продолжим наш разговор.

— А, кстати, мне сообщили, что Распутин пропал сегодня утром. Интересно было бы узнать — где это он пропадал? — продолжил размышлять Франц Фердинанд.

— Я уверен, что Николай Александрович не будет делать из этого тайны и позже нам всё объяснит. А я поддержу мысль, что наш разговор куда важнее самых забавных происшествий, — произнёс Черчилль, сделал ещё один добрый глоток пива, и обратился непосредственно ко мне. — Вы, кажется, что-то хотели предложить, когда нас внезапно прервали?

— Я хотел бы вернуться к идее, которая, вполне возможно, покажется вам, господа, слишком новой, смелой и радикальной, но хочу заметить, что идея эта не нова. Впервые она возникла почти сто лет назад, когда мой предшественник, император Александр I, в концепции Священного союза выдвинул идею консолидации европейских наций и государств на принципах добровольности и приоритета духовно-религиозных ценностей и предложил по примеру Соединённых Штатов Америки создать Соединённые Штаты Европы. И стоит заметить, что это была гораздо менее смелая и радикальная идея, противоположная установкам Наполеона на насильственно-военное объединение Европейского континента. Помимо этого, разговоры о необходимости подобного надгосударственного образования я вёл с вашими уважаемыми предшественниками — императорами Францем Иосифом и Вильгельмом II ещё в самом начале нынешнего века. Мы тогда почти пришли к соглашению, но русско-японская война внесла заметный раскол в наши ряды. В итоге вопрос на долгие годы завис в воздухе, и вот именно сейчас, когда реальная угроза ужасной мировой войны, словно мрачная туча, нависла над нами, я призываю отбросить все сомнения и вновь вернуться к этому вопросу.

— Соединённые Штаты Европы, — Черчилль так произнёс эти слова, словно пробовал их на вкус. — Звучит просто дьявольски завораживающе.

Вильгельм и Франц Фердинанд переглянулись. Судя по выражению их лиц, моя идея не вызвала однозначного отторжения, а значит, можно попробовать реализовать её на практике. Чтобы развеять последние сомнения, я добавил:

— Альтернативы нет, господа. Война, начнись она сейчас, окончательно добьёт экономику наших стран, что приведёт к волнениям и бунтам. А это, как вы понимаете, чревато революциями и гражданскими воинами. Не слишком ли дорогая цена за то, что четыре нормальных парня за кружкой пива не смогли договориться друг с другом и побороть чрезмерные амбиции и гордыню?

— Пожалуй, я бы даже усилил действие пива с помощью виски, — неожиданно заявил Франц Фердинанд. Мы с Вильгельмом тоже не стали отставать. Уинстон Черчилль на минуту отложил свою вечную сигару и произнёс тост:

— За мир, господа, и за воплощение всех наших самых смелых идей!

Мне почему-то запомнилось, что все четверо выпили до дна, договорившись после этого начать переговоры и консультации на уровне военных министров и министров финансов, а чуть позже — подключить премьеров наших правительств.

Перед тем как расстаться в этот вечер, я попросил императора Вильгельма задержаться на пару минут.

— Не примите меня за сумасшедшего, Ваше Величество, но я думаю, Вы в курсе, что наша семья, а в особенности Аликс, имеет две основные общие черты с Вашей уважаемой семьёй. Это немецкое происхождение и свойственный многим германцам мистицизм. Не знаю, как Вы, а лично я верю многим предсказаниям Григория Ефимовича Распутина.

— Даже когда он притаскивает незнакомцев и пытается выдать их за своего императора? — вежливо улыбнулся германский император.

— Это частности, постараюсь прояснить ситуацию и потом расскажу. А сейчас я прошу Вас поверить в провидческий дар Распутина и обратить Ваше пристальное внимание на одного человека — Адольфа Гитлера. Его отец — таможенник Алоис — одно время носил материнскую фамилию Шикльгрубер, но потом стал именоваться Алоис Гидлер в честь приёмного отца и приёмного дяди Иоганна Непомука Гидлера, взрастившего и воспитавшего его. Именно по настоянию последнего в 1876 году три свидетеля удостоверили, что Гидлер при жизни признавал Алоиса своим сыном, что позволило последнему сменить фамилию. При этом дёллерсхаймский священник, внося исправление в метрическую книгу, ошибся в одной букве и записал фамилию как «Гитлер».