Станислав Аристов – Горячий пепел (страница 7)

Кегель пожал плечами:

– Если мы начнем контролировать каждый труп, штурмбаннфюрер, у нас не останется времени на войну.

– Возможно, но Инспекция не терпит неподконтрольной самодеятельности, – сказал я, убирая книжку обратно в карман.

Он с минуту смотрел на меня, потом медленно кивнул:

– Вы хотите ее убрать?

– Я хочу понять, действует она в интересах рейха или в интересах собственного удовольствия.

– Я передам ей, что к ней есть вопросы, – сказал начальник лагеря, вставая. – Она с радостью ответит.

Я поднялся, застегивая китель:

– Уверен, оберштурмбаннфюрер, но я хотел бы задать ей эти вопросы лично.

Кегель закурил, глубоко втянул в себя дым и выдохнул, наблюдая, как сизая струя растворяется в сыром воздухе. Мы стояли у ворот лагеря, перед нами двигалась бесформенная серая масса – заключенные, подгоняемые криками охраны и ударами плеток.

– Не так давно у вас был рейхсфюрер, – сказал я, глядя внимательно на собеседника. – Он выбрал Йоханну Лангефельд в старшие надзирательницы женского лагеря Аушвиц, но она не справляется. Мы ищем ей замену.

Кегель прищурился, уронил окурок и раздавил его каблуком сапога.

– Я вас понял, штурмбаннфюрер. Но между нами… – Он понизил голос, наклоняясь ближе: – Меня планируют назначить комендантом Майданека. И я хотел бы, чтобы Мандель поехала со мной. Она исполнительная, беспрекословно следует приказам и понимает, что от нее требуется.

Я выдержал паузу, давая ему почувствовать, что обдумываю его слова, затем медленно ответил:

– Эти решения принимаю не я, но я передам ваше пожелание тем, кому следует его услышать.

Кегель кивнул, и его губы дрогнули в слабой довольной усмешке.

– Прекрасно. Тогда, штурмбаннфюрер, давайте я покажу вам работу фрау Мандель. Думаю, вы не будете разочарованы.

– Именно этого я и хочу, – сказал я, поправляя перчатки. – Ведите.

Мы двинулись через плац лагеря. Вокруг, как тени, проплывали худые фигуры женщин в полосатых робах, их лица были изможденными, взгляды потухшими. Издалека доносились детские крики. Кегель шагал уверенно, словно не замечая происходящего вокруг.

– Она обычно на аппельплаце, – бросил он через плечо. – Там лучше всего видны результаты ее работы.

Мы действительно нашли ее на аппельплаце – стройную, подтянутую, с гордо поднятой головой. Ее золотистые волосы, аккуратно уложенные узницами лагерной парикмахерской, блестели в утреннем свете. Форма сидела идеально, белые перчатки подчеркивали изящество пальцев. В одной руке она держала кожаный кнут, которым похлопывала по ладони другой руки. При этом она ужасно материлась на узниц, придумывая какие-то невообразимые слова.

Мандель шагала между строем женщин медленно, словно наслаждаясь утренней процедурой. Ее сапоги хрустели по гравию, и этот звук смешивался с дыханием сотен узниц, стоящих перед ней.

Она шла легко, словно танцевала. На ее губах играла слабая улыбка, но глаза оставались холодными. Мандель любила этот момент – когда власть была в ее руках, когда страх в глазах заключенных говорил ей, что она сильнее их всех.

– Грязные свиньи! – прошипела она, остановившись перед одной из женщин. – Посмотрите на эту вшивую еврейку. Даже стоять прямо не может!

Мандель взмахнула кнутом, и тонкий кожаный хвост прошелся по спине женщины, оставляя багровую полоску на серой ткани. Несчастная вскрикнула, но не двинулась с места. Она знала: шаг в сторону – смерть.

Надзирательница захохотала.

– Вы слышали этот звук? – Она обернулась к стоящим рядом охранницам. – Как музыка!

Те натужно заулыбались, кто-то даже кивнул, поддерживая этот фарс.

Я смотрел на нее и видел не человека, а персонажа из сновидения, из кошмара, который не кончается. Ее идеальная форма, ее белоснежные перчатки, ее сияющие волосы – все это было частью чудовищной декорации, где за маской красоты прятался зверь.

Я опустил взгляд на грязную землю, где лежали обрывки тряпок, сломанные деревянные колодки, чьи-то вырванные волосы. В воздухе пахло гарью. Из трубы в небо поднимался черный дым.

Мария снова замахнулась:

– На колени!

Женщина перед ней не двигалась. Она была старая, с тонким выцветшим лицом, с седыми прядями, выбившимися из-под платка. Она знала, что это ее конец.

Мария вздохнула, покачала головой.

– Глупая ведьма, – пробормотала она. – Значит, хочешь по-другому?

Но тут, увидев меня и Кегеля, она отступила назад и махнула рукой на узницу, приказывая той встать в строй. Ледяная улыбка вновь тронула уголки ее губ.

– Штурмбаннфюрер, – голос звучал ровно и уверенно. – Какое счастье видеть вас в Аушвице! Надеюсь, поездка была приятной?

– Поездка как поездка, – ответил я. – Я здесь не для удовольствия, фрау Мандель. Мне поручено оценить вашу работу.

– О, разумеется. Я горжусь своими методами, и мне приятно, что начальство ими интересуется.

Она сделала несколько шагов в сторону, осматривая строй заключенных. Те стояли неподвижно, не смея поднять глаза.

– Ваши переклички затягиваются, – заметил я. – Время – ресурс, не так ли?

– Время? – Мандель улыбнулась, качая головой. – Простите, штурмбаннфюрер, но я считаю иначе. Время – это инструмент. И я использую его так, как считаю нужным.

Она медленно пошла вдоль рядов. Внезапно остановилась, наклонилась к одной из женщин.

– Подними голову, – приказала она.

Женщина вздрогнула, но подчинилась.

– Посмотрите, штурмбаннфюрер, – сказала Мандель, не отводя взгляда. – Эти глаза. Видите? Страх. Покорность. Именно этого мы добиваемся. Именно так работает дисциплина.

Я молчал.

– Вчера, например, – продолжала она, – одна из заключенных не успела вовремя закончить работу в швейном цеху. Я оставила их стоять на плацу еще два часа. Сегодня все будут стараться работать лучше. Вы ведь согласны?

Я медленно кивнул:

– Вы исполнительны, фрау Мандель.

– Это моя обязанность.

– У меня есть для вас новости. Возможно, вас захотят перевести в Майданек или Аушвиц.

Она выпрямилась:

– Это уже решено?

– Пока нет. Но это обсуждается.

Она задумалась. В глазах мелькнул холодный расчет.

– Если я нужна здесь, я останусь. Если мне прикажут ехать, я поеду. Но знаете, штурмбаннфюрер, мне кажется, что здесь я приношу больше пользы.

Она снова повернулась к заключенным, сжала в пальцах рукоять кнута.

– Посмотрите на них. Они меня боятся. Они знают, что любая ошибка будет стоить им дорого. И это дисциплина, штурмбаннфюрер. Это порядок!

Она взглянула на меня и чуть склонила голову:

– Вам показать еще что-нибудь? Или вам уже достаточно?

Я смотрел на нее, на эту жестокость, которую она считала искусством.

– Давайте пройдемся немного, – сказал я. – У меня есть еще несколько вопросов.

– Разумеется. – Она улыбнулась и жестом приказала охране разогнать заключенных.

Я обратился к Кегелю и попросил дать нам некоторое время, чтобы поговорить наедине. Комендант Равенсбрюка неохотно развернулся и зашагал к зданию администрации.