Станислав Аристов – Горячий пепел (страница 8)

– Как видите, порядок поддерживается, – проговорила Мандель.

– Да, вижу, – медленно кивнул я. – Но меня интересует другое. Расскажите мне про экспериментальные операции.

Лицо Марии на мгновение напряглось.

– Я не занимаюсь медицинскими вопросами. Это прерогатива врачей.

– Выбор заключенных для экспериментов тоже работа врачей? – я склонил голову набок.

Мандель выдержала паузу, но в ее глазах промелькнуло раздражение.

– Я выполняла приказы. Мы просто обеспечивали порядок.

– Любопытно. Однако свидетели утверждают, что вы лично отбирали женщин, – продолжил я. – Например, что вы с доктором Трейте составляли списки.

Мария всплеснула руками:

– О, заключенные многое могут наговорить! Вы же знаете, какова их природа, они всех считают виноватыми, кроме самих себя.

Я сделал шаг вперед, понизил голос:

– Они говорят о сульфаниламидных экспериментах, о грязи в ранах, о боли, которую невозможно описать. Вы действительно не участвуете в этом?

Мандель пожала плечами:

– Господин штурмбаннфюрер, мы все здесь выполняем приказы. Если вы хотите обвинить кого-то, обратитесь к врачам.

Я выдержал паузу, затем холодно произнес:

– Конечно. Я передам наверх, что рекомендую вас. Но помните, фрау Мандель, никто никогда ничего не знает, пока не приходит время отвечать.

Она напряглась, но быстро взяла себя в руки, вернув лицу прежнюю уверенность. До комендатуры мы дошли молча.

На самом деле из медицинских отчетов, которые поступали в Инспекцию концлагерей, я точно знал, что Мандель участвовала в организации экспериментов над узниками. Эти документы, сухие и безэмоциональные, содержали жуткие подробности. Они не оставляли сомнений: в Равенсбрюке проводились медицинские опыты, и Мандель была причастна к их организации.

Отчеты описывали, как женщин отбирали для операций. Их ноги разрезали, в раны закладывали инородные тела – железные обрезки, грязь, а затем зашивали и накладывали гипс. Эти операции проводились без анестезии – женщины страдали от невыносимой боли. В отчетах упоминались случаи, когда подопытные теряли сознание от болевого шока, а их раны начинали гноиться. Некоторые из них больше не могли ходить.

Особенно меня поразил отчет о Владиславе Каролевской. Ее шесть раз оперировали, вводили сульфаниламид, исследовали кости, мышцы и нервы. Ее тело стало полем для экспериментов, а ее жизнь – инструментом в руках врачей, которые, казалось, забыли о клятве Гиппократа. В отчете холодно констатировалось, что она «выжила, несмотря на тяжелые повреждения».

В другом отчете была история Софии Кавиньской. Ее привезли в Равенсбрюк подростком. Ее ноги стали объектом экспериментов. Боль, которую она испытывала, была настолько сильной, что она часто теряла сознание. После операции ее оставили в полубессознательном состоянии, без помощи и поддержки.

Из отчетов было ясно, что Мандель знала об экспериментах. Она лично отбирала женщин для операций, подписывала списки, контролировала транспорты, из которых подбирались испытуемые. Ее имя фигурировало в документах, ее подпись стояла на приказах. Она была частью этой системы, которая превращала людей в подопытных кроликов.

Я решил пообщаться с одной из этих женщин – Софией Кавиньской. Меня неохотно привела к ней капо – немецкая уголовница с мешками под глазами и оскаленными зубами.

София сидела на деревянных нарах у стены, вытянув ноги вперед. Они были худыми, как палки, обтянутыми кожей и странно вывернутыми в суставах. Даже через грубую ткань лагерной одежды я видел, как ее колени опухли, а голени покрылись пятнами.

Она подняла на меня глаза. Они были не просто усталыми – в них не осталось ничего живого.

– Встаньте, – сказал я, словно рефлекторно.

Она попыталась, но лишь поморщилась от боли и осталась сидеть.

– Не могу, герр штурмбаннфюрер, – ее голос был тихим, ровным. Она ничего не просила, только констатировала.

Я смотрел на ее ноги. В медицинском отчете говорилось о шрамах, о некрозе тканей, о множественных операциях без анестезии. В документе это выглядело безлично, как описание поврежденного механизма. И вот теперь этот «механизм» сидел передо мной, дышал, пытался двигать изувеченными конечностями.

– Вы помните, как все происходило? – спросил я, опускаясь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

Она посмотрела на меня внимательно, будто оценивая, стоит ли вообще говорить.

– Конечно, – наконец сказала она.

…Первый раз ее привели в лабораторию зимой. Было холодно, но врачи заставили ее раздеться. Ее тело дрожало, но им это было безразлично. Два санитара крепко держали ее за плечи, пока доктор осматривал ее ноги.

– Будет интересно, – сказал он, словно рассуждая о погоде.

Потом ее уложили на жесткий металлический стол и крепко привязали кожаными ремнями. В глаза бил свет лампы.

– Вы будете чувствовать боль, – сказал доктор, натягивая перчатки.

Он не соврал. Лезвие скальпеля вспороло кожу на правой ноге, от колена до лодыжки. Боль была такая острая, что у нее перехватило дыхание. Потом они начали засовывать в рану инородные предметы – куски стекла, осколки дерева, обрывки ткани, смоченные грязной водой.

– Мы моделируем боевые ранения, – объяснил доктор Трейте, когда ее рот раскрылся в беззвучном крике.

Ее не усыпляли, не давали обезболивающего. Все, что она могла делать, – это кусать губы и стискивать зубы, пока ее ногу зашивали.

– Интересно, как быстро начнется гангрена? – пробормотал другой врач, записывая что-то в блокнот.

София помнит, как потолок расплывался у нее перед глазами, как воздух становился густым, как ее тело трясло от боли.

Потом ее перевязали и оставили на холодном полу лаборатории.

– Наблюдаем.

Они наблюдали. Она гнила заживо.

– Вы… вы кричали? – спросил я.

София посмотрела на меня, и уголки ее губ чуть дрогнули.

– Сначала да, – сказала она. – Потом уже нет.

Она подняла руку и провела пальцами по лицу, как будто пыталась ощупать себя, убедиться, что она еще жива.

– Вы знали, что они делают?

– Конечно, – кивнула она. – Они даже объясняли. С улыбкой.

Я почувствовал, как мои пальцы сжались в кулак.

– А другие?

София кивнула в сторону других женщин в бараке:

– Они все через это прошли. Кто-то больше, кто-то меньше. Некоторые… – Она замолчала, потом снова заговорила: – Некоторых я не вижу уже давно.

Я понял, что означает это «не вижу давно». Я закрыл отчет и поднялся.

– Кто из врачей был главным?

Она посмотрела на меня внимательно:

– Зачем вам это?

Я не мог сказать ей правду. Не мог сказать, что внутри меня росло что-то холодное, похожее на гнев.

– Просто скажите.

Она опустила взгляд:

– Доктор Трейте, а помогала ему фрау Мандель.

– Спасибо.

Я развернулся и вышел из барака. Вечером я сидел в своем кабинете, перечитывал отчеты, и внутри меня рождалась тихая и упрямая мысль. Люди, которые совершают подобное, должны умереть.

Когда я читал эти бумаги, я не мог понять, как такое возможно. Как можно было так обращаться с людьми? Как можно было смотреть на их страдания и продолжать «работать»? Но ответа на эти вопросы не было. Были только сухие строчки отчетов, которые не рассказывали о боли, страданиях и мучительной смерти.