Станислав Аристов – Горячий пепел (страница 9)

На следующий день, распрощавшись с Кегелем, я быстро сел в свою машину и поспешил на вокзал, на поезд в Берлин. Мандель я оставил без внимания, не попрощавшись с ней.

Я сел в вагон, положил папку с документами на колени и закрыл глаза. Лагерные образы не отпускали меня. Я видел измученных женщин, слышал их крики, мольбы о помощи, которые оставались без ответа, чувствовал их боль, их отчаяние.

Мария Мандель. Ее силуэт снова всплыл в моих мыслях. Она стояла в центре этого ада, ее руки были в крови, но она говорила, что ничего не знала о медицинских опытах, хотя документы, которые я видел, узницы, которых я слышал, свидетельствовали обратное. Они были неопровержимым доказательством ее вины. Я знал, что это только начало. Ее время придет. И когда это случится, у нее не будет шансов оправдаться.

Поезд тронулся, я открыл глаза. За окном мелькали пейзажи, но я их не видел.

Одним из первых комендантов концлагерей, с которым я познакомился лично, был Йозеф Крамер. Я приехал к нему в лагерь Нацвейлер поздно вечером в ноябре 1942 года. Морозный воздух был таким густым, что казалось, сама природа не хотела пускать меня сюда. Шофер остановил автомобиль неподалеку от лагеря, и я решил прогуляться пешком до здания администрации. Ноги утопали в снегу, и каждый шаг отдавался в груди холодом.

Йозеф Крамер оказался невысоким мужчиной, с хмурым лицом и темными бровями, нависавшими над глазами, как тучи. Он встретил меня у входа в свой дом, кивнул коротко, без лишних слов, и мы прошли в кабинет. Комната была маленькой, с низким потолком и тяжелой мебелью, которая казалась вросшей в пол. На столе лежали аккуратно сложенные бумаги.

После нескольких минут разговора о делах мой взгляд остановился на фотографии, висевшей на стене. На ней был молодой, широко улыбающийся Крамер, война еще не коснулась его своим тяжелым дыханием.

– Герр комендант, – сказал я, – почему же вы сейчас так суровы? Может, устали от своей деятельности?

Крамер напряженно улыбнулся, словно вспоминая что-то далекое.

– На этой фотографии мне двадцать семь. Я был безработным электриком в Аугсбурге. Тогда я уже полгода служил добровольцем в СС. В газете «Фелькишер Беобахтер» прочитал, что в Дахау создают лагерь для борьбы с коммунистами. Я ненавидел их. В тот день я сделал эту фотографию.

Он замолчал, его взгляд стал тяжелым. Он снова увидел себя молодым, еще не знающим, что такое лагерь.

– Потом я оказался в Дахау. Не за колючей проволокой, а по другую сторону, хотел принести пользу государству, решить проблемы, которые были у всех нас. НСДАП обещала это, и я ей верил.

Его голос стал тише, словно он говорил не мне, а самому себе.

– В партии я почувствовал себя мужчиной. Не мальчиком, а мужчиной. Хотя в Дахау, потом в Эстервегене, Заксенхаузене я работал всего лишь клерком. Четыре года прошло, прежде чем я попал в Маутхаузен. Там меня назначили заместителем Франца Цирайса, великого человека.

Он замолчал, его глаза стали пустыми. Он смотрел куда-то далеко, за пределы этой комнаты.

– А здесь, в Нацвейлере, комендант уже я. Это мой мир. Моя вселенная.

Крамер встал и предложил пройтись. Мы вышли на улицу, холодный ветер ударил в лицо. Он повел меня по дороге, рассказывая о лагере.

– В 1940 году здесь нашли розовый гранит. Фюрер приказал построить лагерь. Сначала сюда привезли триста заключенных из Заксенхаузена. Они строили дороги, добывали камень. Потом начали собирать авиадвигатели для «Юнкерса».

Мы подошли к двухэтажному зданию.

– Это бывший отель, – сказал Крамер, улыбаясь. – Раньше здесь был ресторан, теперь мастерские. А вот это, – он указал на маленькую постройку, – бывшее помещение для санок. Потом танцевальный зал. Сейчас здесь газовая камера.

Он остановился у входа, охрана вытянулась в нацистском приветствии.

– Хотите посмотреть?

– Нет, спасибо, – быстро ответил я. – Я представляю, как это устроено.

Крамер кивнул, его лицо снова стало каменным.

– Здесь проводят эксперименты. Август Хирт из Страсбургского университета хочет создать коллекцию черепов. Чтобы доказать еврейскую неполноценность.

– Вы могли бы познакомить меня с ним?

– Конечно, – сказал Крамер. – Он приезжает сегодня вечером.

Воздух в лаборатории Августа Хирта проникал под кожу, как тонкая невидимая игла, оставляя после себя кровавый след. Его кабинет, затерянный в полумраке, больше напоминал склеп, чем рабочее помещение. Стены, выкрашенные в тусклый серый цвет, казалось, впитывали свет, а не отражали его. На столе, заваленном бумагами и инструментами, лежали пробирки с мутными жидкостями, скальпели с затупленными лезвиями и стеклянные чаши, в которых что-то застыло. На полках, выстроенных в строгом порядке, стояли банки с формалином. Внутри них плавали образцы тканей – кусочки кожи, фрагменты органов, странные, почти нереальные формы, которые когда-то были частью живых существ. Они казались чужими, принадлежавшими другому миру, – тому, где жизнь и смерть переплелись в бесконечном танце.

Запах химикатов, густой и едкий, висел в воздухе, смешиваясь с чем-то тяжелым и неприятным, чего я не мог определить. Это был запах разложения, запах смерти, пропитавший каждую поверхность, каждую щель в этом месте. Он проникал в легкие, оседал на языке, оставляя горький привкус. Я чувствовал, как мое сердце начинает биться быстрее, предупреждая об опасности, которую нельзя увидеть, но можно почувствовать.

На стене висели фотографии – черно-белые снимки, запечатлевшие лица людей, чьи имена, вероятно, уже стерлись из памяти Хирта. Их глаза смотрели на меня, полные немого вопроса «за что?», на который ответа не было. Рядом с фотографиями висели схемы, чертежи, испещренные аккуратным почерком Хирта. Они были заполнены цифрами и пометками.

На столе, рядом с микроскопом, лежала толстая папка с документами. Я открыл ее и начал листать страницы. Это были отчеты, записи Хирта, результаты исследований. Слова «раса», «чистота», «антропология» повторялись снова и снова, как мантра. Я чувствовал, как мои руки начинают дрожать, когда я читал о методах, использовавшихся для получения этих «образцов».

Внезапно я услышал шаги за дверью. Они были медленные, размеренные, кто-то не спеша приближался. Дверь скрипнула, и в комнату вошел Август Хирт. Его фигура, высокая и стройная, казалась еще более зловещей в полумраке лаборатории. Он остановился на пороге, его холодные и проницательные глаза устремились на меня.

– Герр Хирт, – начал я, стараясь сохранить спокойствие. – Я слышал о ваших исследованиях. Они впечатляют.

– Исследования – это лишь инструмент, – сказал он резко. – Главное – результат. А результат требует жертв.

– Жертв? – переспросил я.

– Да, – ответил он, не отводя взгляда. – Наука не терпит сантиментов. Если мы хотим понять, как работает человеческое тело, мы должны изучать его во всех состояниях.

Я молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

– Вы говорите о заключенных? – спросил я, стараясь не выдать своих эмоций.

– О них, – кивнул он. – Это идеальный материал. Они уже мертвы для общества. Почему бы не использовать их для чего-то полезного?

Я молчал. Передо мной был человек, который давно переступил грань между наукой и безумием.

– Вы не одобряете? – спросил он, заметив мое молчание.

– Я здесь не для того, чтобы одобрять или осуждать, – ответил я. – Я здесь, чтобы понять, как работает лагерная система.

Он усмехнулся. Это была не улыбка, а скорее гримаса.

– Система работает просто, – сказал он. – Мы берем то, что нам нужно, и используем это. Никаких сожалений. Никаких вопросов.

– А мораль? – не удержался я.

– Мораль? – Он посмотрел на меня, как на ребенка, который задает глупые вопросы. – Мораль – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Война не оставляет места для сомнений.

Хирт был не просто ученый. Это был человек, полностью отдавший себя идее, согласно которой цель оправдывает любые средства.

– Вы хотите увидеть, как это работает? – спросил он, прерывая мои мысли.

– Что именно?

– Эксперименты. – Он встал и подошел к двери. – Я могу показать вам.

Я немного колебался, но затем согласился. Я знал, что должен увидеть это своими глазами.

Мы вышли из кабинета и направились к зданию, которое стояло в стороне от основного корпуса. Оно было небольшим, с узкими окнами и тяжелой дверью.

– Здесь, – сказал он, открывая дверь.

Внутри была комната, освещенная тусклым светом. На столе лежали инструменты, на стенах висели фотографии – снимки тел, изуродованных ожогами, с пустыми глазницами и открытыми ранами.

– Это результаты наших экспериментов, – объяснил он. – Мы изучаем, как газ воздействует на ткани. Это важно для разработки методов лечения.

Я смотрел на фотографии, чувствуя, как мое сердце бьется все чаще. Я понимал, что передо мной не просто научные данные, а свидетельства чудовищных преступлений.

– И вы считаете это оправданным? – спросил я, стараясь сохранить спокойствие.

– Оправданным? – Он посмотрел на меня, как будто вопрос был глупым. – Это необходимо. Война требует жертв. И мы должны быть готовы принести их.

Я снова промолчал, понимая, что никакие слова не подействуют на этого человека, утратившего все человеческое.

– Спасибо за экскурсию, – сказал я наконец. – Думаю, я увидел достаточно.