Станислав Аристов – Горячий пепел (страница 11)

Я стоял на платформе, чувствуя, как холод проникает под шинель, и смотрел на черные силуэты часовых, которые, как тени, двигались вдалеке. Они были частью пейзажа, частью мира, который казался мне чужим и враждебным.

Машина, присланная за мной, ждала у станции. Водитель, молодой солдат с бледным лицом, вытянулся в нацистском приветствии и открыл дверь. Я сел на заднее сиденье, и мы тронулись. Дорога была разбитой, колеса то и дело проваливались в ямы, меня бросало из стороны в сторону. Я смотрел в окно, но пейзаж за стеклом не менялся: горы, редкие деревья, иногда покосившиеся домики, из труб которых не шел дым. Казалось, жизнь здесь остановилась, замерла.

Лагерь Флоссенбург стоял на холме. Возникало ощущение, что сама земля не хотела его принимать, но не могла сбросить с себя. Он был окружен лесом, темным и густым, словно природа пыталась скрыть его от людских глаз. Деревья стояли молчаливыми стражами, их ветви тянулись к небу, как руки, молящие о пощаде. Но небо было пасмурным и равнодушным.

Бараки лагеря были построены из серого камня, добытого здесь же, в каменоломнях. Они стояли рядами, как гробы, готовые принять своих мертвецов. Крыши были низкими, окна – узкими, как будто лагерь боялся света. Внутри царила тьма, даже днем. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом пота, крови и смерти.

Каменоломни, где заключенные работали до изнеможения, лежали чуть ниже лагеря. Это было место, где земля разверзалась, как рана, и люди, словно муравьи, копошились в ее глубине, добывая камень для своих тюрем. Их фигуры, сгорбленные и изможденные, сливались с серым камнем. Казалось, что они уже стали частью этой мертвой земли.

За лагерем, внизу, раскинулась деревня. Она была маленькой, с домиками, крытыми черепицей, и узкими улочками, которые вели к церкви с высокой колокольней. Жители деревни старались не смотреть в сторону лагеря. Они знали, что там происходит, но предпочитали молчать. Их жизнь текла своим чередом, как если бы лагеря не существовало вовсе. Но по ночам, когда ветер дул с холма, они слышали крики. И тогда они крестились и шептали молитвы, чтобы защитить себя от того, чего они не могли даже вообразить.

Лес вокруг лагеря был тихим, но неспокойным. В нем не было птиц – только ветер, шелестевший листьями и будто делившийся тем, что видел. Иногда, когда заключенных вели на работу, они обращали взгляды в сторону леса – туда, где мерцала надежда на спасение. Но лес был нем, он не мог им помочь.

Над территорией лагеря возвышались сторожевые башни с часовыми. Солдаты застыли на постах – неподвижные, с винтовками в руках. Они были частью этой системы, частью машины, перемалывавшей людские жизни.

Флоссенбург был не просто лагерем. Он являлся символом того, как человек может превратить землю в ад. И как самая прекрасная природа может стать соучастницей этого процесса.

Машина остановилась у ворот. Я вышел. Ветер сразу же обдал меня холодом, словно хотел вырвать тепло из тела. Подняв воротник шинели, я направился к зданию комендатуры.

Комендант лагеря штурмбаннфюрер Эгон Цилль встретил меня в своем кабинете. Это был человек средних лет, с вытянутым лицом и маленькими глазами, смотревшими на мир с равнодушием, привыкшим к ужасам. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и курил сигарету. Дым вился над его головой, будто туман над болотом.

– Добро пожаловать, – сказал Цилль, не вставая. Его голос был глухим, словно стук деревянного молотка. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Я сел, чувствуя холод от стен, проникающий в тело, но не дрогнул. Мое лицо оставалось спокойным.

– Вы впервые во Флоссенбурге с проверкой? – спросил Цилль, выдыхая дым.

– Да, – ответил я. – Мне нужно изучить документы, проверить отчеты.

Цилль протянул папку с бумагами. Листы были исписаны аккуратным почерком, цифры, набранные на машинке, выстроились в стройные колонки.

– Эффективность, – сказал Циль, как будто читая мои мысли, – это главное. Мы должны быть эффективными. Иначе зачем все это?

Я молча читал, не поднимая глаз от бумаг. Я знал, что Цилль говорит не о людях, а о той самой «машине», которая перемалывает все на своем пути.

– Сколько человек сейчас в лагере? – спросил я, чтобы отвлечься от своих мыслей.

– Около пяти тысяч, – ответил Цилль.

– Я хочу осмотреть территорию, – сказал я, закрывая папку.

Цилль кивнул. Он встал и взял фуражку со стола.

– Пойдемте, – сказал он. – Я покажу.

Мы вышли из здания комендатуры. Я шел рядом с Циллем, чувствуя, что земля под ногами чужая и враждебная. Мы прошли мимо бараков, низких и серых, как грибы, выросшие на мертвой земле. Из-за зарешеченных окон на нас смотрели пустые, как у мертвецов, глаза. Я чувствовал, что эти взгляды проникают в мою душу.

– Здесь живут ОНИ, – сказал Цилль, указывая на бараки. – ОНИ работают на ближайшей каменоломне. Вы же, наверное, знаете эту историю. В марте 1938 года Освальд Поль, тогда еще начальник административного управления СС, и «папаша» Эйке в сопровождении наших экспертов отправились в поездку по великолепным южным регионам рейха. Их целью было найти подходящее место для нового концлагеря, способного удовлетворить возросший спрос на строительные материалы. В марте они приехали сюда, в этот суровый и малонаселенный район Восточной Баварии, близ чехословацкой границы, где густые леса и каменистая почва создают мрачный и безлюдный пейзаж. Этот регион, который иногда в шутку называли баварской Сибирью, понравился им своими каменоломнями близ деревни Флоссенбург, действовавшими с XIX века. Уже в мае 1938 года для постройки лагеря сюда прибыли первые узники. Надо сказать, – подчеркнул Цилль, – до самого начала Второй мировой большинство узников лагеря относились к категории «профессиональных преступников». Мои предшественники на посту коменданта видели в принудительном труде в каменоломне особый, наиболее тягостный вид работ. Именно такого наказания заслуживали рецидивисты.

Мы подошли к низкому длинному зданию с высокой трубой, из которой шел дым. Цилль открыл дверь, и мы вошли внутрь. Там было тепло, но тепло это было странным. Я почувствовал запах – сладкий и тяжелый, как запах гниющих цветов.

– Это крематорий, – сказал Цилль. – Здесь мы избавляемся от «отходов».

Я посмотрел на печи, стоящие в ряд, – огромные чудовища, готовые проглотить все, что попадет в их пасть.

– Сколько человек проходит через это каждый день? – спросил я, чтобы отвлечься от своих мыслей.

– Около ста, – ответил Цилль, – но это число меняется. Мы же работаем без остановки, – он улыбнулся.

– Здесь живут те, кто не может работать, – сказал Цилль, указывая на бараки. – Они ждут своей очереди.

Через несколько часов мы вернулись в комендатуру.

– Ну что, вы сделали свои выводы? – спросил Цилль, выдыхая табачный дым.

– Пожалуй, да, – ответил я. – Но я бы еще хотел посмотреть лагерь самостоятельно. Мне так привычнее.

– Хорошо, – безразлично сказал комендант и, усевшись на стул, погрузился в изучение документов.

Вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а лагерь затих, Цилль все так же сидел за столом в своем кабинете. На столе стояла тарелка с холодным ужином – кусок хлеба, немного картофеля и жесткое мясо. Он ел медленно, растягивая удовольствие, время от времени наполняя рюмку шнапсом и одним глотком выпивая содержимое. Я сидел рядом с ним.

– Я хотел бы рассказать вам одну историю, анекдот из лагерной жизни, чтобы вы понимали, как сложно управлять этим местом, и не были строги ко мне в своем рапорте.

Цилль понизил голос до шепота:

– Я всегда знал, что сила ведет к успеху. Но иногда даже сила не может защитить от теней из прошлого. Год назад я совершил ошибку, которая едва не стоила мне очень дорого. Это было в Нацвейлере, в том месте (первом настоящем концлагере под моим управлением), которое было для меня домом.

В один из дней, как обычно, я наблюдал за выходом рабочих команд. Все шло своим чередом, пока я не заметил, что один из заключенных, еврей по имени Аарон Штерн, исчез. Он был среди тех, кого я лично отобрал для моих «особых заданий». Штерн, как и все ОНИ, был умным, слишком умным. Он знал слишком много. И теперь он пропал.

Я вызвал к себе капо, Ганса Кнолля. «Где Штерн?» – спросил я. Кнолль пожал плечами: «Не знаю, оберштурмбаннфюрер. Может, сбежал?» Я не поверил ему. Нутром я чуял, что Штерн не мог так просто исчезнуть. Я приказал обыскать лагерь, но его нигде не было.

Той ночью я не мог уснуть. Мысль о том, что Штерн мог сбежать, не давала мне покоя. Если он расскажет кому-то о том, что он видел в лагере, о его внутренних механизмах, это будет катастрофа для моей карьеры. Я решил действовать.

На следующий день я начал собственное расследование. Я вызвал к себе всех, кто мог знать что-то о Штерне. Среди них был Зейц, политический заключенный. Он занервничал, когда я спросил его о Штерне. «Я ничего не знаю, оберштурмбаннфюрер», – сказал он. Но я почувствовал, что он лжет.

Я приказал отвести Зейца в «баню». Там я связал ему руки и начал допрос. «Где Штерн?» – спрашивал я снова и снова. Зейц молчал. Я усиливал давление, но он не сдавался. Тогда я приказал отправить его в «бункер». Я видел, что он что-то скрывает.

Через несколько дней тело Штерна нашли в лесу за пределами лагеря. Он был мертв. На первый взгляд, это выглядело как побег и последующая смерть от истощения. Но что-то здесь было не так. На его теле нашли следы, которые указывали на убийство.