Срджан Валяревич – Комо (страница 3)

Стюардесса принесла еду в пластиковом контейнере. Я попросил пива, но она ответила, что пива у них нет, только соки, вода в бутылках, чай и кофе. Я ей сказал, что мне очень хочется пива, что я готов за него заплатить. Мне правда очень хотелось пива, у меня было дикое похмелье, и пиво бы хорошо пошло. Мы говорили с ней по-английски. Она повторила, что пива у них нет. И добавила, что у них есть какие-то таблетки, если я боюсь летать. С похмелья я боялся вообще всего, и мне просто нужно было пиво, я ей так и сказал: мне не нужны никакие таблетки, поможет мне только пиво – но она только удивленно смотрела на меня. Сказала что-то на немецком, ушла и вернулась с коллегой, высоким усатым мужчиной, который, улыбаясь, вежливо спросил у меня по-английски, в чем проблема.

– Да нет, нет никаких проблем, просто я бы хотел выпить пива, – объяснил я.

– У нас есть белое вино, виски и водка в бутылочках, если нужно что-то алкогольное, но за это нужно заплатить, – сообщил он.

– Да я заплачу, и мне не нужен алкоголь, просто у меня сильное похмелье, я сейчас только пива и могу выпить, собственно, вот и всё, – честно сказал я ему.

Он засмеялся. Объяснил что-то на немецком стоящей рядом стюардессе, тогда и она засмеялась.

– Похмелье, значит. И мне пиво с похмелья хорошо идет. Могу вам организовать пару бутылок «Хайнекена», – сказал он.

– Если бы можно было три бутылки, было бы вообще отлично.

– Больше не надо? – спросил он меня тихо.

– Нет, точно, три бутылки будет достаточно, – заверил я.

– Всё будет в порядке, организуем… Хорошего вам полета, – сказал он и усмехнулся.

– Да, конечно, спасибо вам, – поблагодарил я.

Я получил три бутылки пива, заплатил за них, и вот тогда всё точно стало в порядке, тогда и стюардесса начала мне улыбаться. Одну бутылку я выпил сразу, потом поел еды из пластикового контейнера и начал потягивать пиво из второй. Меня отпустило. Самолет летел. Я смотрел на облака, погода была ясная. Спокойный был полет. Я выпил третью бутылку. И мы приземлились.

Пересадка в аэропорту Цюриха была недолгой. Я провел в зале ожидания минут двадцать, и думаю, что я единственный был там без мобильного телефона. Все были бизнесменами, ну или так выглядели, или просто решили убить время за телефонными звонками, я не знаю. Мне было скучно, поэтому я три раза ходил в уборную: первый раз справил нужду и еще два раза заходил умыться и выпить воды. Когда я в последний раз выходил из уборной, некоторые из этих деловых пассажиров посмотрели на меня. Никто не любит, когда кто-то ведет себя не как все, тем более в аэропорту. Наверное, не без причины: на ум сразу приходят террористы и бомбы, ну и еще люди, которые просто боятся летать. А я ведь со скуки ходил в туалет, всего три раза, это ведь не много. Вскоре я зашел в самолет, самолет взлетел, я выпил бутылку минеральной воды – и мы сели в аэропорту Мальпенса, рядом с Миланом. Это был очень короткий полет. Я получил багаж, без проблем прошел паспортный контроль и таможню, достаточно было показать приглашение от фонда, и никаких вопросов не оставалось. Это же фонд Рокфеллера – конечно я спокойно прошел. Потом я увидел человека, держащего табличку с надписью «Центр Белладжо». И ниже крупными буквами мои имя и фамилия. Я махнул ему, он подошел и наклонился, чтобы взять мою сумку.

– Всё в порядке, я могу сам, – сказал я ему.

– Нет-нет, это моя работа! – воскликнул он.

– Да правда, сумка не тяжелая, это не проблема.

– Нет, извините, это моя работа.

Я сдался. Он подхватил мою сумку и перекинул через плечо. Показал мне, куда идти. Первый раз в жизни я шел за человеком, который нес мои вещи, и ощущал себя, с одной стороны, глупо, а с другой – каким-то важным господином. То есть прямо очень-очень глупо. Но всё-таки идти за ним было не так ужасно, как когда мы вдвоем как будто играли в какую-то игру, вырывая друг у друга сумку. Поэтому ладно уж. Дошли с ним до микроавтобуса, передо мной открыли дверь, и я устроился внутри. Сиденье было как в самолете. Удобно. Мы ехали около полутора часов, уже стемнело, был очень густой туман, накрапывал дождь, и ничего не было видно, кроме других автомобилей и огней фар. Несколько раз я чуть не уснул и уже на пороге сна ловил на себе взгляд водителя в зеркало заднего вида. Думаю, ему казалось странным то, как я себя вел, ну или просто так выглядело, потому что я начинал клевать носом, когда засыпал. Может, он ожидал увидеть в аэропорту кого-то другого, кто выглядел бы по-другому, кого-то постарше. В дороге мы с ним не разговаривали, и, только когда доехали, он сказал:

– Ну вот и Белладжо.

– Здесь красиво, красивое место, – сказал я.

В сущности, эти мои слова ничего не значили, я просто должен был сказать так в ответ, смысла в этом не было, потому что мне всё равно ничего не было видно. Да и во всём нашем разговоре не было смысла. Было темно. Большой темный холм, крыши домов, уличные фонари в дымке, вдали угадывалась темная вода озера Комо. Ночь, людей не было. Мы доехали до подножия того холма, проехали через огромные кованые ворота, которые сразу же закрылись за нами, и свернули к большому дому, на нем было написано «Вилла Маранезе». Там меня ждала госпожа Белла, как она мне представилась, – маленькая пожилая женщина с короткими волосами, хозяйка виллы и всего этого холма. Мы обменялись приветствиями. Она показала мне рабочий кабинет и первый этаж, после мы поднялись наверх в апартаменты, которые весь следующий месяц принадлежали мне. Потом она пригласила меня на ужин в главное здание, на виллу Сербеллони. Объяснила мне, как лучше до нее добраться, и ушла. Это не заняло много времени. Я оставил вещи в комнате. Спальня была полностью белой, в ней всё было белым: и кровать, и шкаф, и кресла, и стены. Красиво. Пахло лавандой. Или чаем с мятой. Нельзя сказать точно. Я переоделся и пошел на главную виллу Сербеллони. Там мне принесли обед – бифштекс и рис с морковью, я выпил несколько бокалов красного вина, а затем несколько стаканов минеральной воды. У меня был свой официант. Он мне сказал, что торопиться не надо, и тогда я попросил еще вина. Он налил и объяснил, в какое время обычно накрывают обед, хотя заметил, что я скоро сам всё пойму и ничья помощь мне не будет нужна. Мы попрощались, и я вернулся в свой номер.

Я был рад, что не забыл-таки дома свой маленький радиоприемник. Пошел в ванную, поймал радиоволну с хорошей музыкой, включил горячую воду и лег в нее. Вытянулся в глубокой ванне. Когда вода набралась, я погрузился в нее с головой. Поскольку я часто не знал, что буду делать по жизни, я сказал себе: вот сейчас и увидим, каково это – жить на вилле Маранезе на озере Комо.

Приняв ванну, я завалился на огромную двуспальную кровать, начал перебирать станции на приемнике и поймал какую-то хорватскую радиостанцию. Там объявили, что белградский «Партизан» выиграл в баскетбол у загребского «Загреба», что меня нисколько не трогало, за исключением того, что мне наконец было понятно каждое слово. Это был мой язык. Даже после всех войн[3] я понимал каждое слово, не могло здесь ничего измениться… Я тихо слушал неизвестных ведущих и хорватскую музыку и уснул.

Странное дело с этими маленькими радиоприемниками: когда кладешь такой на грудь или рядом с ухом, создается впечатление, будто тебе что-то нашептывают, не важно, на каком языке. И ты засыпаешь.

2

Спал я долго, до десяти часов. Я очень устал от того похмельного дня, от дороги и разоспался. События происходили так стремительно, теперь я был трезв, и всё вокруг было новым. Всё было другим. И пахло по-другому. И было так чисто. Я услышал, как кто-то открывает дверь ключом. Вошла горничная, спросила, есть ли кто внутри. Я быстро повернулся на бок и закрыл глаза, сделал вид, что сплю. Она тихо вышла. Завтрак был до девяти часов, и я решил, что точно не буду просыпаться к завтраку весь месяц, поскольку тут были все условия, чтобы не вставать рано. Я спустился в рабочий кабинет, сделал себе кофе и сел за стол. Открыл окно и посмотрел на большое синее озеро, на огромный зеленый парк виллы Сербеллони и на белые вершины сизых гор в густых темных облаках за ним. Очень красочно. Воздух влажен, спокойно и тихо. Я сделал приемник погромче, поймал итальянскую музыкальную станцию и продолжил пить кофе.

Мне вдруг всё вокруг показалось необычным и смешным: я сидел в студии, как называли эту рабочую комнату, на первом этаже итальянской виллы. У меня были компьютер, принтер, маленькая библиотека, в основном с энциклопедиями, хотя были тут и другие книги; у меня были кофемашина, холодильник с соками и минералкой и полная ваза свежих фруктов. Я включил компьютер и стал вспоминать, как управляться с этим устройством. Я научился печатать на клавиатуре несколько лет назад, но продолжал пользоваться печатной машинкой, а чаще всего писал от руки – шариковой или перьевой ручкой. Дело привычки, но и вопрос денег тоже: я никогда не мог заработать писательством ни на компьютер, ни на другие вещи, которые были мне важны в жизни. Всё, что заработал писательством, когда получилась какая-то серьезная сумма, я потратил на два путешествия: один раз по греческим островам и по Афинам и Пирею, а в другой раз мы с моим хорошим другом скитались по Андалусии. Тогда мне это было важнее компьютера. Только воспоминания и остались в результате писательства. Короткие рассказы мне больше нравилось писать перьевой или обычной ручкой либо печатать на машинке – для газетных полос – и так зарабатывать квартплату, а когда после оплаты квартиры что-то оставалось, мог куда-нибудь съездить. Это мне было больше по душе. И сейчас всё вокруг казалось нелепым и немного бессмысленным. Я задолжал квартплату за прошлый месяц – я снимал однушку в Белграде; когда шел дождь, там капало с потолка. Может быть, как раз сейчас в Белграде льет, подумал я, и, может быть, мою квартирку затопило, потому что некому ставить тазы и кастрюли под те места, откуда капает. Хотя по большому счету мне было наплевать. Квартира не моя, и ничего ценного в ней нет. Были у меня еще кое-какие долги, не бог весть какие, но всё равно долги. Думая об этом, в окно виллы я наблюдал, как две вороны летят над парком, над низкими озерными берегами, кипарисами и оливковыми деревьями. А прямо здесь, под моим окном, росло апельсиновое дерево. В зеленой листве виднелись яркие апельсины. Я был так далек от всего.