Срджан Валяревич – Комо (страница 4)

В тот день я впервые пошел на обед на виллу Сербеллони. Со мной за столом сидели господин Менюдий Винтер, профессор композиции на музыкальном факультете Университета Брендис в Америке, и госпожа Яркин Кирскиллова, профессор литературы в Киргизии и вместе с тем приглашенный профессор в Римском университете, которая, как она мне сама сказала, ныне работала над сравнительным исследованием романа двадцатого века. Я побрился, надел свой единственный пиджак, причесался и сидел теперь за большим круглым столом. Когда я сказал, что я из Сербии, профессор из Киргизии рассказала, что с тех пор, как она приехала в Белладжо, каждое утро ей кажется сказкой и в голову закрадывается робкая мысль: что вообще она здесь делает. Тогда я ей признался, что ко мне сегодня утром закралась та же мысль и наверняка это ощущение будет меня преследовать по утрам весь ближайший месяц. Профессор Менюдий, очевидно разговорчивый человек, сказал, что в любом случае это прекрасное место и для отдыха, и для работы. Мне же идея работать в таком месте казалась совершенно немыслимой. Потом он рассказал несколько шуток, но мне ни одна не показалась смешной, ну или я просто их не понял, потому что говорил он слишком быстро для моего уровня английского. Я выпил бокал белого вина и вышел наружу закурить сигарету. Внутри курить было нельзя. Впрочем, это был хороший повод избежать общения в общей зале, где пили чай и кофе.

Несмотря на то что было влажно и прохладно, я прошелся по округе, по узким дорожкам через рощу поднялся к вершине холма, где была башня, оставшаяся от старой крепости над Белладжо. Конечно, я в какой-то момент потерялся, точнее начал ходить по кругу и два раза вышел на одно и то же место, к фонтану. И поскольку потеря ориентации в пространстве – это признак усталости, я вернулся на виллу, спустился в кабинет-студию, заварил чай и обнаружил на столе газету International Herald Tribune. Мне здесь даже свежую прессу приносили. Французский футбольный клуб «Лион» победил белградскую «Црвену звезду» со счетом 3:2, а в Косово снова погибли мирные люди[4]. Я отложил газету и сел за стол. Читать эти новости не хотелось. И раз так, наверное мне нужно было поработать, но работать в таком месте было невозможно. Я задремал: усталость с дороги никуда не делась. Я слишком долго не был в таком мирном, в таком тихом месте. Проспал я до вечера.

В полвосьмого пошел на ужин. Нужно было прийти в галстуке, так мне сказали. Я извинился, сказал, что не ношу галстук. У меня был с собой только один, желтый с красными точками, очень экстравагантный, его мне подарил приятель по прозвищу Заточка как раз для таких случаев – той ночью, когда меня провожали в дорогу. Я не надел этот галстук: он был слишком броский на мой вкус, но для пущей пристойности я застегнул рубашку на все пуговицы. Я выпил один двойной бурбон до ужина, потом еще один, а когда захотел взять третий, официант забрал у меня стакан и вежливо сказал, что мне уже стоило бы сесть за общий стол в большой обеденной зале, потому что сейчас начнут подавать ужин. Я ему сказал «ладно» на английском, но испугался, что может возникнуть проблема с выпивкой. С этим официантом я познакомился еще в первый вечер, когда только приехал. Он мне рассказал, что у него жена венгерка и что однажды они были в Белграде и им там очень понравилось. Он был обязан быть со мной вежливым. За время ужина я сам несколько раз налил себе вино, а он только доливал – отличное красное вино, тосканское – и посмеивался. Потом я ему объяснил, что хорошее вино – одна из тех многочисленных вещей, которых нет у нас в Белграде, и тем самым дал ему понять, что вино – моя слабость и что ему не надо экономить, когда дело касается меня. Официант только кивнул – понял меня – и улыбнулся. Во время ужина один тип из Ганы – чернокожий, конечно, – рассказал, что изучает малярию, и начал объяснять, почему в некоторых африканских странах не получается бороться с распространением инфекции. Я не всё понял, да и слушал не очень внимательно. Малярия. Здесь я точно бесполезен, подумал я. А еще один мужчина глядел на меня через стол. Смотрел, как я пью вино бокал за бокалом. Это был какой-то старый профессор из Университета Торонто, мы познакомились перед ужином, и я сразу забыл, какая у него фамилия, хотя запомнил, что он проводил какое-то исследование об Испании с шестнадцатого по восемнадцатый век. Так он мне сказал. Хороший человек, может он просто никогда не видел, чтобы кто-то пил за вечер больше одного бокала вина. Когда я доел и допил, мне нужно было выйти покурить. Тут я понял, что из двадцати гостей на вилле я единственный курю. Никогда и нигде я не был так непохож на остальных, а ведь всё, что я делал, мне казалось вполне обычным: курить, пить вино бокал за бокалом, а уж носить пиджак без галстука и вовсе было для меня чем-то абсолютно нормальным. А курю я тут один. Надо же, вот так вот. Незнакомый пожилой господин, проходя мимо по саду, спросил, не холодно ли мне снаружи, и, когда я ему сказал, что я тут только чтобы выкурить сигарету, он громко засмеялся. Поскольку я курил с шестнадцати лет и еще ни разу не пробовал бросить, мне было вообще не смешно. А ему было прямо очень из-за того, что кто-то стоит на холоде из-за сигареты. И это нормально, подумал я. Кто-то в этом не видит смысла, но для меня смысл есть. Много смысла, особенно в таких местах, как этот Рокфеллеров сад. Затем я вернулся в помещение, зашел в салон, где все стояли и чего-то ждали. В уголке я увидел маленький стол на колесиках с бутылками. Я взял бутылку коньяка и налил в стакан. Потом взял и бутылку, и стакан и выпил, пока разглядывал картины, мебель и людей. Даже немного пообщался с некоторыми из них.

А после, уже у себя, я крутил ручки радиоприемника и поймал «Голос Америки» на сербском языке. И услышал, что тираж ежедневной газеты Danas, где я публиковал рассказы и статьи с момента ее основания, напечатанный в Черногории из-за нового, как раз в то время принятого фашистского закона об информации, арестовали на границе с Сербией[5]. Потом пошли помехи, и я не услышал, что еще с ним случилось. Наверное, мне придется искать новую работу, когда я вернусь в Белград. Может статься, работу я мог бы найти и здесь. Я подумал, что мог бы собирать листья в парке, это была бы замечательная работа. Устроиться садовником. Чудесно. Потом я слушал «Радио Монте-Карло», это была лучшая музыка, и так я уснул, снова. Третий раз за такое короткое время. Очень хотелось спать. Меня убаюкивали эта тишина около озера и на вилле Маранезе, это спокойствие и эта внезапная перемена окружения, такая резкая перемена. Я был очарован тем, насколько здесь всё было иначе.

3

Меня разбудило солнце. Яркие лучи врывались в белую спальню через большое окно и били мне прямо в лицо. Я распахнул окно. Думаю, я никогда не просыпался с таким прекрасным видом из окна, как сейчас, в этой комнате, этим чудесным утром. Нет, никогда, это точно. Было тепло. Воздух был чистым и свежим, но было тепло. На небе ни облачка. Я смотрел на синее озеро и темные вершины окрестных гор. Снег белел на тех вершинах. Это были Альпы. Глаза отдыхали, глядя на буйную зелень на фоне глубокой озерной синевы: такие насыщенные краски. Я поспешил на улицу.

Я отправился в сторону городка, но тут же, у виллы в саду, наткнулся на того самого чернокожего из Ганы или кого-то из их компании – я пока не мог отличать одного от другого. Он дал мне фотоаппарат и попросил сфотографировать его на фоне виллы Сербеллони. Показал мне, как обращаться с фотоаппаратом, и встал, подбоченившись, с задумчивым взором, устремленным вдаль. Ждал, пока я щелкну, и не двигался. А когда я сделал снимок, он поменял позу: развел руки и протянул их к солнцу, смотря в объектив с улыбкой. Я догадался, что он так делает специально и это, вероятно, что-то значило – некий обычай или ритуал, эти две позы одна за другой. Сфотографировал его второй раз, мы помахали друг другу, и я пошел вниз, к городку, открыв перед этим замо́к больших ворот, на которых по-английски было написано «частная собственность», и захлопнув их за собой. И снова почувствовал себя нелепо – господином каким-то. В тот момент мимо прошли две девушки, я немного замешкался и наклонился завязать шнурок на ботинке. И посмотреть на них сзади. Симпатичные были девушки.

Белладжо – маленький городок в окружении Альп, расчерченный вдоль и поперек узенькими средиземноморскими улочками, которые я все обошел за какие-то полчаса. На набережной росли пальмы, и было так непривычно стоять под пальмовыми ветвями и смотреть на снежные Альпы. Я разглядывал красиво одетых прохожих, роскошные автомобили, витрины дорогих магазинов и понимал, что это не просто городок, а место, где живут состоятельные люди. Неплохо быть богатым, подумал я, иметь яхту и дом на этом озере, покупать эти пальто, рубашки, куртки, туфли и свитера стоимостью в несколько сотен или тысяч долларов. Но когда ты небогат и у тебя ничего этого нет, тоже неплохо, ведь такие вещи имеют мало общего с самой жизнью. Но я задержался у витрины одного винного магазинчика, тут было то, что меня, пожалуй, всё же интересовало и что к моей жизни имело непосредственное отношение: вино. Итальянские вина из разных регионов, а также вина французские, чилийские, калифорнийские, немецкие, австрийские, португальские… Они вызвали во мне живой интерес. Я бы хотел попробовать все эти вина. Стоили они дорого. Ноздри у меня расширились, но внутрь я не зашел, только захотел запомнить, где находится этот магазин. Когда мне надоест там, на вилле, подумал я, ведь рано или поздно что угодно может надоесть, приду сюда, к этому магазину, куплю ящик хорошего красного вина, пойду с ним на холм, напьюсь и буду наслаждаться жизнью. И тогда мне стало полегче, я смог вернуться на виллу. Кроме того, пора было обедать.