Срджан Валяревич – Комо (страница 5)

За обедом я понял, что отличаюсь от всех еще одним: я ем намного быстрее, чем остальные гости. И у меня одного была отрыжка после, правда когда никто не видит и не слышит. У меня это осталось еще с раннего детства – привычка поскорее набить рот и живот, сделать дело без особого удовольствия и освободиться поскорее. Глазуньи из пары яиц мне всегда было вполне достаточно. Госпожа Кирскиллова, та самая профессор литературы из Киргизии, женщина лет пятидесяти, спросила меня, будет ли роман, который я пишу, политическим или психологическим.

– Какой роман? – спросил я ее.

– Ну, я прочитала, что вы получили грант, чтобы писать тут роман, – ответила она.

– А, точно, я написал это в анкете. Да, собираюсь написать, пишу, – сказал я.

– Ну и?..

– Что?

– Так политический или психологический? – спросила она снова.

– Не знаю. Скорее всего, психологический.

В груди у меня стало тесно. Со мной так всегда в подобных ситуациях, с такими вот разговорами – всё начинает сжиматься, становится тесно в груди; ботинки тоже становятся тесными и начинают жать, рубашка становится мала, особенно вокруг шеи. Я расстегнул пару пуговиц под воротником. Внезапно эта профессор спросила меня, верю ли я в Бога, и я сказал, что не знаю. Господи, ну зачем я рядом с этой женщиной сел-то, подумал я. Она рассказывала, как когда-то не верила в Бога, но со временем стала религиозной.

– Очень интересно, – сказал я и спросил, связано ли это как-то с распадом Советского Союза. Наверное, это было грубо и не очень умно с моей стороны. Я не специально.

Она сказала, что, конечно, никакой связи тут нет. Тогда я попробовал немного пошутить или вроде того и сказал, что когда-то я был религиозен, а теперь вот нет. А она сначала решила, что это серьезная проблема, потому что я лет на двадцать ее моложе, но потом пришла к заключению: это у меня по молодости, – и улыбнулась. Я согласился: пусть это будет моей молодостью и незрелостью, лишь бы оставила меня в покое. Быть глупым и незрелым – идеальная позиция для меня: таких не дергают. Я с удовольствием ел отличные рулеты со шпинатом и сыром и, конечно, пил великолепное красное вино. Но эта женщина не могла оставить меня в покое.

– Я думаю, для каждого человека очень важно решить вопрос о своей вере, – заявила она очень серьезно.

– Лично мне гораздо интереснее просто наблюдать за людьми и узнавать в числе прочего, что они думают о религии, какая бы она у них ни была, – ответил я ей.

– Но ведь каждого должно интересовать, есть Бог или нет!

– Если честно, мне кажется, это личное дело каждого – во что верить, и интересоваться таким нелепо. – Мне этот разговор был уже поперек горла, и нужно было его заканчивать.

Тогда мы оба замолчали. Она думала и сосредоточенно жевала, а я допил бутылку вина и вышел наружу.

Я решил после обеда подняться на холм, но теперь на самую вершину. Холм назывался Трагедия. Я не знал почему. Никого об этом не спрашивал. Здесь всё было для меня новым и неизвестным, но мне хотелось, чтобы некоторые вещи такими и оставались – неизвестными. По крайней мере, в самом начале.

Прежде я зашел в апартаменты, вооружился маленькой картой, которую нашел в библиотеке, взял рюкзак со свитером и пошел на холм через рощу по крутым и узким дорожкам.

Наверху дул сильный холодный ветер со стороны Швейцарии, с озера. Было приятно смотреть на вершины гор и на огромное озеро под ними. Вдали виднелись снежные пики, их было отчетливо видно, несмотря на расстояние. Я замерз и надел свитер. Пробыл я там долго. Интересно, что холм не был высоким, но здесь было намного холоднее, чем внизу, у подножия, в саду рядом с виллой. Так было из-за ноябрьского ветра с альпийских гор.

Спустился я другой дорогой, с противоположной стороны холма, еще более крутыми и узкими тропинками, и дошел до берега озера. Вода была очень спокойной. Я стоял на большом камне, и волны легонько лизали мне ботинки. Чистые и шустрые, совсем как морские. Я опустил ладонь в озеро. Оно оказалось ледяным. Мимо быстро шла яхта под парусом. А я стоял на том камне и смотрел.

Под конец я понял, что достаточно насмотрелся и находился за этот день. Даже налюбовался.

Я вернулся в свою спальню, хотелось завалиться на кровать, чтобы запомнить как можно больше, подумать обо всём и надежно отложить в памяти, сохранить до тех времен, когда мне это пригодится в жизни. А ведь это мне точно пригодится, такие воспоминания всегда нужны, подумал я. И стал ждать, пока стемнеет.

Перед ужином я договорился с официантом, чтобы он организовал мне просмотр трансляции футбольного матча «Партизан» – «Лацио» в зале с телевизором, на втором этаже виллы. Около половины девятого, во время ужина, официант подошел ко мне, шепнул на ухо, что матч начался, и я тут же встал из-за стола, вытер рот салфеткой и извинился перед другими гостями. Выглядело так, будто меня срочно позвали к телефону. Об этом мы и договаривались с официантом. Он был добрый малый, этот официант, звали его Грегорио. Между ним и остальными гостями виллы была большая разница: с ним было гораздо проще общаться. Он отвел меня на второй этаж в комнату с телевизором, я откинулся на спинку кресла и включил трансляцию. Профессор композиции Менюдий Винтер давал сольный концерт в одной из зал виллы Сербеллони именно в то время, как началась игра. Я решил, что выберу матч, выберу сидение в кресле с бокалом красного вина в руке. В перерыве между таймами я пошел прогуляться по коридорам, разглядывая старинные картины, скульптуры, вазы и золотые подсвечники. Мраморный пол блестел. До меня доносилась приглушенная фортепианная музыка, и в паузах – громкие аплодисменты. Я постоял немного в коридоре. Послушал музыку. Звуки скользили по пустым длинным коридорам большой виллы. Никого здесь не было: ни гостей, ни персонала. Только музыка. Неплохо. Я послушал немного. Вернулся в комнату с телевизором и сделал погромче, болельщики на стадионе скандировали: «Сер-би-я! Сер-би-я!»

А победили итальянцы.

4

Я никогда в жизни не носил галстук, но всё же решил надеть его сегодня вечером к ужину. Говорю это безо всякого сожаления и не пытаюсь этим похвастать, просто мне никогда не приходилось надевать галстук. Да и сейчас, строго говоря, я мог этого не делать, но, проснувшись, немного поразмыслил над денежным вопросом: от Рокфеллера я получил пятьсот долларов на карманные расходы и еще сколько-то у меня было с собой. Когда сложил одно с другим и пересчитал, оказалось, что денег мне хватает. Тогда я оделся и пошел в городок, зашел в один из магазинов, где цены были пониже – хотя в Белладжо везде было дорого, – и купил себе новую рубашку и галстук к ней. Продавщица, женщина средних лет, была со мной вежлива и терпеливо ждала, пока я выберу галстук. Их там были десятки, и в конце концов я остановился на темно-синем, с едва заметными темными точками. Думал попросить продавщицу показать мне, как его завязывать, но так и не попросил. Мне было неловко. Быстро вернулся на виллу, в свой номер, надел новую бордово-синюю рубашку и попробовал завязать галстук без подсказок. У меня не получалось. Я долго мучился. Наконец у меня вышло что-то похожее на правильно завязанный галстук, ну или мне так казалось, и я его оставил в таком виде, с этим узлом, снял через голову и повесил на спинку стула, чтобы вечером быстро надеть.

На обеде я сидел за одним столом с чернокожей женщиной и тремя чернокожими мужчинами, все были из Ганы и изучали распространение заразных болезней в африканских селах. Один из этих ученых всё время баловался: хрустел хлебными палочками и игрался с баночками со специями. Думаю, женщине рядом с ним это не нравилось. Пока я ел, мне постоянно казалось, что они на меня смотрят. А потом я понял: это из-за их глаз, выделяющихся своей белизной на фоне темной кожи. Тот, что баловался, спросил меня, бывал ли я когда-либо в Африке; я ответил, что нет, но было бы здорово там побывать. Это была одна из тех вежливых фраз, которые принято говорить в таких случаях. Он сказал, что я могу приехать к ним в Гану в любое время, если захочу. Это тоже была вежливая фраза. Тогда я ответил третьей вежливой фразой – что мне ужасно приятно. Официант спросил, как мне вчерашний матч. Я проговорил, что неплохо, и попросил налить мне еще вина, что он и сделал. Мистер Менюдий Винтер, тот профессор музыкальной композиции, был со мной вежлив и держал дистанцию; впрочем, он так со всеми себя вел. Я тоже поздоровался с ним отстраненно: слегка наклонил голову. Я заметил, что все так делали. Наверное, так было проще. И быстрее. И меня это вполне устраивало.

После обеда я прогулялся до каменной скамьи, она была по пути на вершину холма, с видом на виллу и городок внизу. Это была скамья для ничегонеделания, я ее определил специально для этой цели. Перед прогулкой в номере я достал толстый шерстяной зеленый свитер, который ношу уже зим десять, и подумал: как хорошо, что я его не забыл. Но, натягивая свитер через голову, обнаружил на нем целых семь дырок. Моль, оказывается, поела его еще в Белграде, и я только здесь заметил это. Расстроился, но всё равно надел, и ветровку сверху. И пошел к холму, ведь там всё равно никого нет и эти дырки на моем свитере никто не увидит.