Сорока Владимир – Синдром Вертера (страница 7)

Ирина кивнула, почти не глядя на него, и стала механически, на автопилоте надевать бахилы. Ее взгляд, острый и сканирующий, уже выхватывал и фиксировал детали: приоткрытую, не запертую служебную дверь, ведущую в подсобные помещения клуба, свежие, размытые дождем следы на мокром асфальте, приглушенный, желтоватый свет изнутри, вырывавшийся в ночную тьму узкой полосой. Она переступила порог, и воздух ударил ей в нос – густая, удушающая смесь запахов театрального грима, дорогого табака, мужского пота и чего-то еще, сладковатого и глубоко органического, того самого, знакомого до тошноты запаха смерти, который она уже начинала ненавидеть всем своим существом.

Помещение, в которое она вошла, представляло собой склад театрального реквизита – хаотичное нагромождение старых декораций, картонных замков, разобранных конструкций, портьер и бутафорского оружия. И в центре этого творческого хаоса, на фоне пышного, но пыльного и порванного в нескольких местах бархатного занавеса, лежало тело молодого человека. Поза была одновременно и неестественной, и ужасающе выверенной, подчиненной той же странной, театральной логике, что и в прошлый раз. Но не это заставило Ирину замереть на пороге, а то, что она увидела вместо привычной, грубой гипсовой маски.

«Боже правый…» – прошептал кто-то за ее спиной, и в его голосе прозвучал не просто испуг, а неподдельный, глубинный ужас, смешанный с оторопью.

На лице жертвы была маска. Но не та, гипсовая, с застывшим штампованным выражением скорби, как в прошлый раз, а выполненная из какого-то прозрачного, слегка матового полимерного материала, через который, как сквозь мутное стекло, просвечивали застывшие, искаженные предсмертной мукой черты лица Артема Воронова. Маска была украшена причудливой, невероятно тонкой и сложной вязью из серебряных нитей, образующих струящиеся, извилистые слезы – каждая нить была тоньше человеческого волоса, каждая была идеально пропаяна и изогнута, создавая полную, жутковатую иллюзию живых, металлических слез, застывших на его щеках навеки.

Лев Орлов, стоявший рядом с Ириной, приехавший с ней по ее настоятельному требованию, побледнел так, что его загорелое лицо стало напоминать лицо призрака. «Это… это невозможно…», – прошептал он, и его пальцы непроизвольно впились в шершавый деревянный косяк двери, единственная опора в этом рушащемся мире.

Ирина медленно, как в замедленной съемке, обернулась к нему. Ее глаза, холодные и всевидящие, сузились до узких, подозрительных щелочек. «Объясните. Сейчас же. Что это?»

«В третьем выпуске… в том самом, где я рассуждал о возможном развитии сюжета, о том, как мог бы действовать Кукловод сегодня… – голос Льва дрогнул, он с трудом подбирал слова, его взгляд блуждал, не в силах сфокусироваться на ужасе перед ним. – Я сказал… я сказал, что следующая маска должна быть не просто скорбной, а прозрачной. Чтобы сквозь нее, как сквозь лед, проступала истинная, незащищенная, обнаженная сущность человека. Я сказал, что идеальная маска – это… это слезы из расплавленного серебра, застывшие на лице навеки, как вечное проклятие…» Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу, словно пытаясь стереть и собственные слова, и их воплощение. «Но это была просто метафора! Поэтический образ! Полет фантазии! Я никогда, ни на секунду не думал, не предполагал, что кто-то сможет… захочет воплотить это в жизнь… Так же, как и в прошлый раз!»

Ирина, не говоря ни слова, подошла ближе к телу. Ее профессиональный взгляд, превозмогая физиологическое отвращение, фиксировал каждую деталь, каждый нюанс этого кошмара. Маска действительно казалась сделанной из слез – каждая серебряная нить была идеально проработана, спаяна, отполирована, создавая жутковато-прекрасную, отталкивающую иллюзию. Это было уже не просто копирование, не рабское, буквальное следование инструкции. Это было преображение. Совершенствование. Убийца не просто воспроизводил услышанное – он творил, используя слова Льва как фундамент, как трамплин для своего собственного, извращенного искусства. Он интерпретировал.

«Он учится, – тихо сказала Ирина, больше себе, чем другим, и в ее голосе прозвучала не признание, а приговор. – Ваш ученик становится мастером. И он делает домашнее задание куда лучше своего учителя.»

Криминалисты уже работали на месте, их движения были точными и выверенными, отточенными годами практики, но в глазах даже у самых опытных читалось смятение, растерянность перед такой демонстративной, вычурной жестокостью. Один из них, молодой парень с усталыми, покрасневшими глазами, подошел к Ирине и, стараясь не смотреть на маску, показал ей маленький предмет, аккуратно извлеченный из правой руки жертвы. «Смотрите, капитан. Держал в правой руке, пальцы зафиксированы в посмертном окоченении. Пришлось аккуратно разжимать, чтобы не повредить.»

Это была миниатюрная, не более пяти сантиметров в высоту, фигурка, тщательно отлитая из свинца и раскрашенная. Она изображала плачущего клоуна.. Она была исполнена с невероятным, почти ювелирным мастерством – каждая слеза на его раскрашенных, белых щеках была индивидуальной, имела свою форму и размер, черты лица, подчеркнуто-грустные и в то же время насмешливые, были проработаны до мельчайших деталей, в стеклянных глазах стояло выражение бесконечной, наигранной и оттого еще более жуткой скорби.

Лев, увидев фигурку, прислонился к холодной, шершавой стене, как будто ноги окончательно перестали его держать. «И это… это тоже было в том выпуске, – его голос был хриплым и прерывистым. – Я сказал, что настоящий художник, одержимыый символизмом до мозга костей, оставил бы не свиток, а маленькую, изысканную фигурку – символ вечного, притворного страдания артиста, его вечной маски перед миром, его улыбки сквозь слезы.» Он закрыл глаза, словно пытаясь спрятаться от реальности, от последствий своих слов. «Боже, я так много говорил… столько ненужных, ядовитых, опасных деталей… Я разжевывал каждую метафору, вкладывал в уста маньяка целые философские трактаты…»

Ирина внимательно, с помощью увеличительного стекла, изучала фигурку, ее пальцы в перчатках осторожно переворачивали ее. «Он не просто слушает ваши подкасты, Орлов. Он изучает их. Штудирует. Как священное писание, как учебник по высшей математике. Вы для него – пророк, а ваши слова – откровения, божественные указания, которые нужно не просто понять, а буквально воплотить в жизнь. Материализовать.»

В этот момент к ним, стараясь не шуметь, подошел Захарцев, его обычно румяное лицо было землистым и бледным даже в тусклом, мерцающем свете аварийных ламп. «Капитан, только что пришло сообщение. На корпоративную почту студии «Незакрытое дело». От «Вертер_76».

Ирина взяла поданный ей планшет. На экране, на фоне черного поля, был короткий, отточенный как лезвие бритвы текст:

«Спасибо. Я учусь. Второй акт получился живее. Глубокие декорации. Жду указаний для финала. Ваш Вертер.»

Лев, заглянув через ее плечо, прочитал сообщение и медленно, с видимым усилием провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя липкую паутину безумия. «Он… он благодарит меня. Как будто я его наставник. Как будто мы вместе, в творческом тандеме, творим это… это безумие. Это кошмар наяву.»

«А вы и есть его учитель, – холодно, без единой нотки сочувствия, сказала Ирина. – Только вместо красок и холста, вместо глины и резца, вы дали ему в руки нож, яд и… вот это.» – Она мотнула головой в сторону сияющей под лампами прозрачной маски. – «И теперь он усердно совершенствует свое мастерство. Под вашим чутким, пусть и невольным, руководством.»

Она резко развернулась и отдала планшет Захарцеву. «Срочно в техотдел. Проследить все входящие сообщения на все корпоративные ящики за последние сорок восемь часов. Найти хоть какую-то зацепку, цифровой след, закономерность. И проверьте тщательнейшим образом – нет ли в этом письме скрытых метаданных, стеганографии, чего угодно. Я хочу знать, где он находился, когда отправлял это.»

Осмотр места преступления продолжался еще несколько долгих, тягучих часов. Каждая новая деталь, каждый обнаруженный микроскопический свидетель лишь подтверждали первоначальное впечатление – они имели дело не с безумцем, не с психопатом в классическом понимании, а с методичным, педантичным, невероятно талантливым преступником, который видел в убийствах не акт насилия, а форму высокого, пусть и извращенного, искусства. Криминалисты работали молча, сосредоточенно, почти благоговейно, понимая, что каждая мелочь здесь, каждая пылинка может стать тем самым ключом, который отопрет дверь в сознание этого нового монстра.

Особое, пристальное внимание было уделено самой маске. К Ирине, закончив предварительный осмотр, подошел один из старших экспертов, мужчина лет пятидесяти в строгих очках, с внимательным, умным и насквозь профессиональным взглядом. Он представился старшим криминалистом-технологом Петром Ильичом.

«Капитан, предварительное заключение по маске, – он говорил спокойно, размеренно, но с твердой, не допускающей сомнений интонацией. – Материал – специальный светоотверждаемый полимер, сложный состав, становится идеально прозрачным и пластичным при определенной, довольно высокой температуре. Технология изготовления – не кустарная, требует специального оборудования. А вот эти «слезы»… – Он указал тонким пинцетом на серебряные нити, и его голос дрогнул от неподдельного, профессионального изумления. – Это настоящее серебро высшей, 999 пробы. Паяны не обычным паяльником, а с использованием высокоточного лазерного оборудования. Такая работа, такая чистота исполнения – это уровень высококлассного ювелира, причем очень опытного, или очень талантливого скульптора, много работающего с металлом. Это не тот уровень, что мы видели в прошлый раз с гипсом. Это совершенно иная, на порядки более высокая квалификация.»