Сорока Владимир – Синдром Вертера (страница 8)
Ирина кивнула, мысленно фиксируя информацию. Круг не просто сужался – он кардинально менял свою форму. Они искали не просто талантливого человека с больной фантазией, а специалиста с очень конкретными, узкими и редкими навыками. Это была уже не игла в стоге сена, а скальпель в хирургическом наборе.
Когда они наконец, измученные и подавленные, вышли из клуба на холодный, продуваемый ветром воздух, дождь почти прекратился, оставляя после себя мокрый, блестящий под тусклыми уличными фонарями город, медленно просыпающийся к новому дню. Люди спешили на работу, на учебу, погруженные в свои мысли и заботы, не подозревая, что в серых улицах этого мегаполиса бродит тень, призрак, превращающий слова в смерть, а метафоры – в орудия убийства.
Лев молча сидел в машине, прижавшись лбом к холодному стеклу, и глядел в окно на проплывавшие мимо силуэты. Его пальцы бессознательно, помимо его воли, выбивали сложный, нервный, надломленный ритм по собственному колену.
«Он использует мои слова… но делает это лучше меня, – наконец сорвался с его губ шепот, полный отчаяния и какого-то щемящего, запретного удивления. – Эта маска… она гениальна в своем ужасе. Такой детализации, такого внимания к материалу, такой… такой любви к исполнению… Я такого не предполагал даже в самых смелых и изощренных своих метафорах.»
Ирина резко, с визгом покрышек, затормозила на красном сигнале светофора и повернулась к нему. Ее глаза горели холодным огнем. «Вы что, восхищаетесь?» – в ее голосе прозвучала опасная, шипящая, как раскаленный металл в воде, нота.
«Нет! – Лев резко покачал головой, и в его глазах, полных боли, читалась настоящая, выворачивающая наизнанку мука. – Нет, конечно нет! Но я… я не могу не видеть. Не понимать. Он не просто копирует. Он творит. Он интерпретирует. И я… я дал ему все инструменты. Я вдохнул в него эту… эту одержимость, этот эстетический голод. И теперь он берет мои метафоры, мои образы и делает их… совершеннее. Чище. Страшнее. Это же кошмар. Чистейший, беспросветный кошмар.»
«Тогда найдите в себе силы и смекалку, чтобы отобрать у него эти инструменты, – сказала Ирина, снова трогаясь с места, ее пальцы с такой силой сжали руль, что костяшки побелели. – Пока он не решил, что финальным, кульминационным актом его пьесы должно стать ваше собственное, вычурно обставленное убийство. Или чье-то еще. Или что его «искусство» должно выйти на новый, еще более массовый и неконтролируемый уровень. Пока он не начал ставить свои спектакли на настоящих, многотысячных сценах.»
Они подъехали к зданию ГУ МВД, мрачному и неприступному. У подъезда, под проливным дождем, их уже ждала взволнованная, промокшая до нитки Лиза. Ее обычно безупречный макияж был размазан, на щеках виднелись следы слез, смешавшихся с дождевой водой.
«Лев! Наконец-то! – она бросилась к нему, хватая его за рукав. – СМИ… СМИ уже получили информацию. Олег пытается контролировать ситуацию, он звонит всем, кого знает, но… но уже поздно.» Она замолчала, увидев мертвенно-бледные, отрешенные лица Льва и Ирины.
«Но что, Лиза? Что именно?» – спросил Лев, с трудом выходя из машины. Он чувствовал себя невероятно, запредельно усталым, будто не часы, а годы прошли с тех пор, как он вышел из студии после того рокового, проклятого выпуска.
«Но уже появились первые заголовки! – выпалила Лиза, и ее голос сорвался на истерическую ноту. – "Подкастер-убийца? Слова Льва Орлова продолжают убивать". В некоторых желтых изданиях прямо пишут, что вы… что вы вдохновляете маньяка, что это ваш перформанс, ваше больное творчество…» Она судорожно глотнула воздух. «Спонсоры звонят, требуют немедленных объяснений, угрожают судами. Некоторые… некоторые уже в одностороннем порядке расторгают контракты. Олег говорит, что мы теряем все.»
Ирина, выходя из машины, внимательно, оценивающе посмотрела на Льва, на его ссутулившуюся, подавленную фигуру. «Что ж, ваш пиар-ход, как тактично выражался Олег, начинает приносить свои плоды. Только вот урожай, как я и предполагала, оказался совсем не таким, на который он рассчитывал.»
В кабинете Ирины, заваленном папками и отчетами, их ждал новый, очередной сюрприз. На столе, рядом с чашкой остывшего кофе, лежала свежая распечатка. Новое сообщение от «Вертер_76», отправленное всего час назад.
«Маэстро, ваше молчание говорит громче слов. Но истинное искусство не терпит пауз. Оно требует развития, кульминации, финала. Если вы не дадите мне новый сюжет, новый акт, я выберу его сам. Сценарий будет моим. У вас есть время до завтрашнего рассвета. Ваш Вертер.»
Лев медленно, как глубокий старик, опустился на стул, его лицо выражало такое безысходное отчаяние и страх, что даже Ирина, видевшая за свою карьеру всякое, на мгновение дрогнула, и в ее каменном сердце шевельнулось что-то похожее на жалость.
«Он ставит мне ультиматум, – прошептал Лев, и его голос был тих, как шелест погребального савана. – Прямой и безапелляционный.»
«Он ставит ультиматум нам всем, – поправила его Ирина, ее собственные пальцы сжались в тугой, безжалостный комок. – У нас есть меньше суток, чтобы найти его. Чтобы вычислить, опередить, остановить. Или…»
Она не договорила, не стала произносить вслух очевидное. Но все присутствующие в кабинете – Лев, Захарцев, вошедший следом техник – поняли без слов. Или появится третья жертва. И на этот раз убийца, этот «Вертер», будет выбирать ее самостоятельно, без руководства и «указаний» своего «маэстро». А это означало, что жертвой мог стать абсолютно любой человек – случайный прохожий, коллега по работе, сосед, возможно, даже кто-то из них, сидящих в этой комнате. И сценарий этого убийства мог быть любым, ограниченным лишь его собственной, не знающей границ фантазией.
Тягостное, давящее молчание в кабинете прервал техник из IT-отдела, робко постучавший и вошедший с ноутбуком в руках. «Капитан, мы проверили письмо. Отправлено, как и предыдущие, через длинную, хорошо зашифрованную цепочку прокси-серверов, последний прыжок снова из Германии. Но на этот раз… на этот раз он оставил цифровую метку. Нарочно. Как послание.»
Ирина взглянула на карту города на стене, куда указал техник. Электронная метка горела ярко-красной точкой в районе старого, уже много лет не действующего и полузаброшенного здания театра «Современник» – того самого, который был ключевым, центральным местом в деле оригинального Симферопольского Кукловода двадцатилетней давности.
«Он не просто угрожает, – тихо, с леденящим душу спокойствием, сказала Ирина. – Он приглашает нас на спектакль. На премьеру. И сознательно, демонстративно связывает свое "творчество" с делом оригинала. Он проводит параллель.»
Лев поднял голову, и в его глазах, помимо страха и усталости, вспыхнуло внезапное, острое, как бритва, понимание, смешанное с глубинным, архаическим ужасом. «Театр "Современник"… – прошептал он. – Это же то самое место, где начиналась вся история первого Кукловода, где была найдена его первая, ритуально убитая жертва. Он не просто повторяет мои слова, не просто воплощает мои метафоры… он создает свою версию старой истории. Своего сиквела. Он… он наследует.»
Он посмотрел на Ирину, и впервые между ними, поверх баррикад взаимного презрения и вынужденного сотрудничества, пробежала невидимая, но прочная нить не просто общего дела, но и общего, леденящего душу прозрения, общего ужаса перед масштабом происходящего. Они имели дело не с подражателем, не с эпигоном. Они имели дело с наследником. С тем, кто подхватил эстафету. И этот наследник, этот новый Кукловод, был куда опаснее, талантливее и непредсказуемее своего предшественника.
Глава 6 Линия отца
Тишина в квартире Ирины Семёновой была особого рода – не пустой и безжизненной, а насыщенной, густой, словно состоящей из неслышимых голосов и невысказанных мыслей. Полночь давно миновала, но спать она не могла. За окном мерцали редкие огни спящего города, отбрасывая длинные тени на стерильно чистые поверхности ее жилища. Этот аскетизм был ее защитой, буфером между внешним миром, полным грязи и насилия, и ее внутренним пространством. Но сегодня, после второго убийства, после жуткой прозрачной маски и послания от Вертера, эта защита не работала.
Призраки прошлого, потревоженные новым делом, вползли в ее сознание Его тихий, невысказанный крик
. Она сидела на полу в гостиной, перед ней на паркете лежала картонная коробка, которую она только что достала с верхней полки шкафа в спальне. Пыль легким слоем покрывала крышку, свидетельствуя о том, что коробку не открывали долгое время – восемь лет, если быть точным. Ее пальцы медленно, почти ритуально провели по шершавой поверхности, оставляя четкие следы. Это была последняя коробка с вещами Дмитрия. Все остальное она разобрала, раздала, выбросила в порыве отчаяния и гнева сразу после его смерти. Но эту – не смогла. В ней оставалась его профессиональная жизнь. Его нерешенные дела. Его незавершенная работа. Его тихий, невысказанный крик о помощи. Крик, на который она не откликнулась, будучи ослеплённая собственным горем и обидой.
Она откинула крышку. Запах старой бумаги, пыли и чего-то еще, едва уловимого – может быть, его одеколона, а может быть, просто времени – ударил ей в нос, заставив на мгновение зажмуриться. Ирина закрыла глаза, собираясь с духом, с силой сжав веки, чтобы выдавить навернувшиеся слезы. Не сейчас. Сейчас нужно работать. Первым делом она достала фотографию. Дмитрий Семёнов улыбался с пожелтевшего снимка, его глаза светились той особой, заразительной энергией, которая всегда отличала настоящих следователей, тех, кто верил в правду до конца. Ему было тридцать четыре, всего на два года больше, чем ей сейчас. Они были не просто мужем и женой – они были коллегами, партнерами, единомышленниками, смотрящими в одну сторону. И тогда, восемь лет назад, он с азартом, с огнем в глазах взял дело «Симферопольского Кукловода», самое громкое и запутанное дело в его карьере.