Сорока Владимир – Синдром Вертера (страница 9)
Ирина провела пальцем по холодному стеклу, за которым улыбался ее муж, ощущая странную, разрывающую сердце смесь боли, нежности и вины, а затем принялась аккуратно, с хирургической точностью раскладывать перед собой папки с документами. Каждая была подписана его уверенным, размашистым почерком, который она узнавала из тысячи. Она видела эти буквы на совместных отчетах, на служебных записках, оставленных на столе, на квитанциях из химчистки. Теперь эти надписи казались ей последними посланиями из другого времени, из той жизни, где он еще был жив, где они вместе верили, что могут изменить мир к лучшему.
В папке с пометкой «Кукловод – основные версии. Гипотезы» она нашла то, что искала. Несколько листов, испещренных заметками Дмитрия, сделанными его быстрым, нервным почерком, понятным только ей. Его мысли, сомнения, предположения, выстроенные в причудливые логические цепочки. Ирина читала, и перед ней, как на экране, оживала картина того расследования – сложного, запутанного, полного тупиков и ложных следов, которое в конце концов сломало ее мужа, иссушило его изнутри, как червь точит яблоко.
«Проверить алиби Волкова?» – было написано на полях рядом с фамилией мэтра, известного режиссера Аркадия Волкова. «Слишком гладко. Слишком идеально отрепетировано. Словно спектакль. На все три ключевых даты – официальные приемы, творческие вечера, зарубежные гастроли. Удобно.»
Ниже – еще одна пометка, подчеркнутая дважды: «Геннадий Заволжский – суфлер театра «Современник». Слишком робок, слишком незаметен для такого? Или идеальная маскировка? Ведет себя как тень. Но тень от чего? От кого?»
Но самая важная, ключевая находка ждала ее на отдельном листе, прикрепленном скрепкой к старой, потрепанной театральной программке спектакля «Ложь во спасение». Дмитрий написал крупными, давящими на бумагу буквами: «Ложный след? Или упущенная возможность? Проверить связь ВСЕХ жертв с театром «Современник»? Не напрямую, а через окружение. Все жертвы так или иначе связаны с театральной средой. Не совпадение? Актеры, суфлер, бутафор, осветитель… Все из одного круга, из одной экосистемы. Театр – не место действия. Театр – мотив?»
Ирина отложила листок, ее пальцы слегка дрожали. Она ощущала холодный озноб, пробегающий по спине. Дмитрий тогда, восемь лет назад, уже вышел на эту нить. Он не просто чувствовал, он практически знал, что театр «Современник» является центром паутины, из которой выполз Кукловод. Но что-то пошло не так. Давление сверху, отсутствие ресурсов, насмешки коллег, считавших его одержимым параноиком – все это завело расследование в глухой тупик, появились другие, более удобные и быстрые для закрытия дела версии.
Она помнила, как Дмитрий приходил домой все более мрачным и молчаливым, как он просиживал долгие ночи над этими самыми бумагами, расстилая их на полу их общей гостиной, как шептал что-то себе под нос, строя и тут же яростно разрушая хрупкие версии. «Они хотят быстрого результата, Ира, – говорил он ей, его голос был хриплым от усталости и бессилия. – Им нужен понятный, желательно уже мертвый маньяк. А эта нить… она ведет куда-то не туда. В слишком высокие, слишком накрахмаленные кабинеты. Волков – фигура влиятельная, неприкасаемая. Его театр – культурный памятник, символ. Копать здесь – значит нажить могущественных, невидимых врагов. Значит поставить крест на карьере.»
Ирина, стиснув зубы, достала следующую папку – «Неофициальные материалы. Конфиденциально». Здесь Дмитрий, рискуя всем, хранил то, что не вошло и не могло войти в официальное дело. Любительские фотографии, сделанные им скрытой камерой, личные заметки, вырванные из блокнота и не подшитые в протокол, вырезки из малотиражных газет, которые никто не читал.
Среди этого хаоса она нашла то, что искала. Старую, слегка размытую черно-белую фотографию молодого, тощего Геннадия Заволжского – того самого суфлера, о котором он так много писал. Мужчина с невыразительным, бледным, почти безвольным лицом, но с пронзительными, слишком умными, наблюдательными и глубокими глазами, которые смотрели прямо в душу, словно видя что-то за ее пределами. На обороте, своим корявым, торопливым почерком, Дмитрий нацарапал: «Тень? Или главный режиссер, прячущийся за чужими ролями? Слишком много знает. Слишком много видит. И слишком… слишком много молчит. Как будто ждет своего часа.»
Рядом с фотографией лежала распечатка – выписка по банковским операциям, полученная, судя по всему, неофициальным путем. Несколько странных, нерегулярных финансовых переводов на имя Заволжского из некоего «Фонда развития театрального искусства «Современник». Суммы были небольшими, но их природа вызывала вопросы. В графе «назначение платежа» стояло расплывчатое: «Премия по итогам сезона» и «Материальная помощь». Но даты переводов не совпадали ни с окончанием сезонов, ни с какими-либо официальными праздниками. Дмитрий подчеркнул эти даты красной ручкой и поставил рядом знаки вопроса.
Ирина откинулась на спинку дивана, закрыв глаза, пытаясь упорядочить хаос мыслей. Теперь, когда появился этот Вертер, когда убийства, стилизованные под театральные постановки, начались снова, старые, покрытые пылью заметки мужа приобретали новый, зловещий и совершенно конкретный смысл. Что, если Дмитрий был прав с самого начала? Что, если оригинальный Кукловод действительно был не одиночкой, а частью некой структуры, связанной с театром «Современник»? И что, если нынешний убийца, этот талантливый и изощренный «Вертер», каким-то образом унаследовал не только методы, но и связи? Может быть, он не просто фанат, вдохновленный подкастом Льва Орлова? Может, он имеет какое-то прямое, кровное отношение к старому, нераскрытому делу? Может, он и есть тот самый «ученик», о котором в своих заметках так туманно намекал Дмитрий?
Она вспомнила последние, самые тяжелые недели жизни Дмитрия. Как его одержимость версией о «тени», о «кукловоде для Кукловода» переросла в нездоровую паранойю. Как он почти перестал спать, бормоча себе под нос о нитях, марионетках и невидимом режиссере. «Это не спонтанные, импульсивные убийства, Ира, – пытался он объяснить ей, его глаза горели лихорадочным блеском. – Это спектакль. Тщательно спланированный, отрепетированный, поставленный. А в каждом спектакле, даже самом авангардном, есть режиссер. Тот, кто дергает за ниточки, кто остается в тени, за кулисами, невидимый для зрительного зала.»
За несколько дней до своего самоубийства Дмитрий пришел домой особенно возбужденным, почти счастливым. «Я нашел кое-что, – сказал он, его руки дрожали, когда он наливал себе воды. – Пробей через своих старых связей. Старую бухгалтерскую книгу театра «Современник» за те годы. Ее списали, должны были уничтожить, но она сохранилась. Там есть интересные, очень интересные совпадения, странные финансовые операции. Небольшие, но регулярные переводы из того самого фонда на имя Заволжского. Официально – премии, материальная помощь. Но суммы, даты и периодичность… они странные. Они совпадают с некими… внутренними событиями. Не с премьерами. С чем-то другим.» Но что именно он нашел, какую именно закономерность, он так и не успел ей рассказать. На следующий день его не стало. Официальная версия – самоубийство на почве нервного истощения и профессионального выгорания. Но Ирина всегда чувствовала, что это не вся правда.
Она снова, с новыми силами, погрузилась в изучение документов, перебирая каждую бумажку, вчитываясь в каждую каракулю. Среди пожелтевших листов она нашла его старый, потрепанный блокнот с конспектами лекций по криминальной психологии и профилированию серийных преступников. На полях, рядом с сухими академическими терминами, Дмитрий делал свои, живые и тревожные пометки, и одна из них, обведенная в кружок, привлекла ее внимание: «Нарциссическое расстройство + шизотипические черты + высокий интеллект = потребность не в толпе, а в избранном зрителе? Но кто этот зритель? Не масса, не толпа. Один. Покровитель? Учитель? Соавтор?»
Она медленно, вдумчиво перечитывала каждую запись, каждый отрывочный фрагмент, пытаясь понять ход мыслей мужа, восстановить разрушенный мост между их двумя мирами. Восемь лет назад она была слишком поглощена собственным горем, слишком ослеплена обидой и яростью на него за то, что он так легко, так безответственно оставил ее одну в этом жестоком мире, чтобы объективно, беспристрастно оценить его работу, его отчаянную, одинокую борьбу. Теперь же, отдалилась от боли лет, она наконец смогла увидеть в его записях не бред параноика, а холодную, выстраданную логику. Логику, которую подтверждали новые убийства. Она наконец разглядела за записями параноика – пророка. За сломленным неудачником – человека, подошедшего к истине так близко, что она его убила.
Дмитрий строил сложную, многоуровневую версию, что у оригинального Кукловода был не просто случайный подражатель, а именно ученик. Преемник. Кто-то, кто перенял не только методы и почерк, но и самую суть, философию, эстетику. Кто-то, кто мог продолжить его дело, его «творчество» даже после того, как оригинал исчез, растворился во тьме. И этот кто-то, этот наследник, возможно, был тесно связан с театром, был его плотью и кровью.