Сона Скофилд – Я получила наследство, в котором спрятали преступление (страница 3)

Отец слишком хорошо меня знал.

— Три дня, — сказала я.

— Что?

— У тебя в завещании звучало “не позднее трех рабочих дней”. Вот и отлично. Через три дня я хочу увидеть все, что он мне оставил. Без купюр. Без “это пока рано”. Без твоей привычки решать за других, что им лучше знать.

Лев кивнул.

— Хорошо.

— И еще, — я надела перчатки, медленно, чтобы руки наконец перестали выдавать напряжение. — Не смей разговаривать со мной так, будто мы снова на одной стороне.

В его лице почти ничего не изменилось. Почти.

— А если окажется, что мы на ней и так?

Я взялась за ручку двери.

— Тогда, Лев, это будет самое неприятное открытие из всех.

Я вышла на улицу и только там вдохнула по-настоящему. Холодный воздух обжег горло. Машины шли сплошной серой лентой. Люди обходили меня, не подозревая, что несколько минут назад моя жизнь снова сдвинулась из-за мужчины, которого я когда-то любила, и отца, который даже умереть нормально не смог, не оставив после себя задачу.

Я стояла на ступенях нотариальной конторы, пока снег таял на черном рукаве пальто, и думала о двух вещах сразу.

Первая: отец зачем-то доверил мне дело, о котором я никогда не слышала.

Вторая: Лев Данилов знал об этом заранее и выглядел так, будто ждал не моего гнева, а чего-то гораздо хуже.

Я тогда еще не понимала, что наследство, которое отец оставил мне в папках, ключах и формулировках, не имеет почти никакого отношения к деньгам.

Он оставил мне чужое молчание.

И если я действительно открою то, что он спрятал, назад уже не будет ни одной дороги, которая выглядела бы прежней.

Глава 2. Мужчина, которого я когда-то любила, стоял рядом с наследством моего отца как его продолжение

Я плохо помню, как доехала домой.

Есть дни, после которых город перестает быть декорацией и начинает давить самой своей обычностью. Светофоры переключаются слишком исправно. Люди в метро держат пакеты с продуктами и листают телефоны с таким спокойствием, будто ни у кого из них отец не оставил после смерти странное дело, не привязал к нему мужчину из прошлого и не устроил последнюю шахматную партию уже из могилы.

Я вышла на своей станции, прошла мимо цветочного киоска, мимо маленькой пекарни, где по вечерам пахло ванилью и корицей, и поймала себя на том, что ненавижу этот запах. Он был слишком домашним для дня, в который меня снова вывернули наизнанку чужой волей.

Квартира встретила меня тишиной. Я сняла пальто, не включая свет, прошла на кухню и поставила чайник. Движения были автоматическими, как у человека, который занимается бытом не потому, что хочет чая, а потому, что иначе придется сразу начать думать.

Я всегда думала поздно, но глубоко. Это была моя и сила, и проклятие. В детстве отец называл это взрослым умом. Позже — избыточной въедливостью. А Лев однажды сказал, что у меня опасная привычка: я не умею забывать несостыковки. Тогда мне это польстило. Теперь я понимала, что он говорил не как влюбленный мужчина, а как человек, который знает цену деталям.

Чайник закипел. Я налила кипяток в кружку, но не заварила ничего. Просто стояла у стола и смотрела, как над водой поднимается пар. В голове медленно, с неприятной ясностью складывалось то, чего я не хотела признавать.

Лев не мог оказаться у нотариуса случайно. Это было очевидно. Но куда страшнее было другое: отец не просто указал его в бумагах. Он доверил ему контроль.

Не бухгалтеру.

Не старому партнеру вне семьи.

Не нейтральному юристу.

Ему.

Мужчине, от которого я когда-то ушла, потому что поняла: рядом с ним я слишком часто узнаю правду последней.

Я села за стол и наконец заварила чай. Он получился крепким и горьким. Почти злорадно подходящим к вечеру.

Три года назад я бы сказала, что Лев Данилов — человек, который никогда ничего не делает случайно.

Два года назад я бы сказала, что он умеет выглядеть порядочным даже там, где выбирает удобное молчание.

Сегодня я уже не могла так уверенно делить людей на тех, кто виноват, и тех, кто просто не успел вовремя стать честным.

От этого было только хуже.

Я взяла телефон, долго смотрела на экран и все-таки открыла карточку отца. Последний непринятый звонок от меня висел там уже почти пять месяцев. Я позвонила ему в тот вечер, когда наконец решила, что надо перестать делать вид, будто время бесконечно. Он не ответил. На следующий день мне позвонили из больницы.

Я закрыла телефон и оттолкнула его от себя.

Нет.

Сегодня я не буду тонуть в той вине, которая приходит слишком поздно и ничего уже не исправляет. Сегодня у меня была другая работа: понять, что именно отец всучил мне вместе со своими квартирами, счетами и посмертной властью.

Я достала из сумки копию завещания, которую выдали у нотариуса, и разложила на столе. Читала медленно, по строчкам, как привыкла читать тексты, где опасное обычно прячут не в громких фразах, а в скромных оборотах. «Исключительный доступ». «Контроль за исполнением». «Материалы по внутреннему делу номер сорок семь-К». «Без права вскрытия в течение двадцати пяти лет».

Отец не оставил мне выбор.

Он оставил мне обязанность.

Именно это я ненавидела в нем с юности. Он всегда умел так устроить заботу, чтобы ты чувствовала не благодарность, а долг.

Когда мне было семнадцать, он оплатил мой первый серьезный курс английского после того, как я сказала, что хочу поступать сама и без его денег. Сделал это молча, переводом, не спросив. А потом за ужином будто между делом бросил: «Я просто избавил тебя от необходимости принимать неправильные решения из гордости».

Тогда я швырнула вилку на стол и ушла в комнату, хлопнув дверью.

Сейчас мне был тридцать один, а ощущение осталось тем же. Только цена его вмешательства стала выше.

На следующее утро я проснулась раньше будильника, с тяжелой головой и чувством, будто ночью по мне ездили не мысли, а мебель. За окном был серый свет, который не обещал ни весны, ни облегчения. Я долго лежала, глядя в потолок, и пыталась понять, злюсь ли я больше на отца или на Льва.

К обеду ответа все еще не было.

Я решила начать с того, что умела лучше всего: собрать факты до того, как чувства снова полезут вперед.

У отца была компания. Не гигантская империя, как любят писать в дешевых романах, а крепкая, дорогая, старая фирма с репутацией, которая строится не рекламой, а годами правильных знакомств, правильных решений и правильного молчания. Юридическое сопровождение крупных сделок, недвижимость, корпоративные конфликты, налоговая оптимизация на грани искусства, семейные активы очень богатых людей, которые предпочитают не светиться. Все это пахло не роскошью, а контролем. Именно таким воздухом Лев дышал всегда легче, чем я.

Когда мы познакомились, я уже тогда смеялась, что он разговаривает как человек, который даже воду наливает с внутренним протоколом. Он усмехнулся и сказал, что хаос — это дорогое удовольствие для тех, кому потом есть кому оплачивать последствия.

Тогда мне казалось это умным.

Потом стало страшно.

Мы познакомились на презентации сборника эссе, куда меня затащила подруга. Я работала редактором текстов, брала сложные заказы, вычитывала юридические и деловые материалы, приводила чужие формулировки в вид, пригодный для человеческого чтения. Лев пришел туда с кем-то из знакомых. Я даже не сразу поняла, почему он смотрит на меня так, будто уже знает, что через час мы будем говорить не о книге, а о том, как опасно людям с хорошей памятью влюбляться в тех, кто привык жить в системе договоренностей.

Мы проговорили тогда весь вечер. Потом еще один. Потом еще. В нем не было дешевой харизмы и липкой показной мужественности. Он умел слушать, отвечал точно, не лез в душу грязными руками и никогда не давил лобовой силой. Наверное, поэтому рядом с ним особенно больно было однажды понять, что человек может не врать тебе напрямую и все равно оставлять тебя в темноте ровно там, где это выгодно его миру.

Я не заметила, как ушла в воспоминание слишком глубоко. Пришлось встать, открыть окно и впустить в кухню холодный воздух. Он быстро привел меня в чувство.

Телефон завибрировал на столе.

Незнакомый номер.

Я посмотрела на экран несколько секунд и все-таки ответила.

— Да?

— Вера Аркадьевна? Это Ирина Богданова, нотариус. Простите, что беспокою. Я хотела уточнить: вам удобнее получить первичный доступ к кабинету отца завтра или послезавтра?

Я выпрямилась.

— Так быстро?

— Ваш отец отдельно прописал, что процесс не должен затягиваться. Ключи уже у исполнителя.