Сона Скофилд – Я получила наследство, в котором спрятали преступление (страница 2)

— С момента смерти твоего отца.

— И ты решил молчать?

— Я не мог обсуждать завещание до оглашения.

— Боже, как удобно. У тебя на все есть правильная процедура.

Я встала так резко, что стул чуть отъехал назад. Нотариус снова что-то сказала про порядок, но я уже не слушала. Мне было нужно хотя бы несколько секунд без этих стен, без чужих печатей, без Льва, сидящего с лицом человека, который привык не рассыпаться даже тогда, когда должен.

Я подошла к окну. На улице мокрый снег превращался в воду прямо на асфальте. Люди спешили по делам, не зная, что где-то на втором этаже чужая женщина узнает: ее отец и после смерти умудрился втянуть в какую-то историю, о которой она не просила.

Я не боялась документов. Я боялась того, что люди прячут в них годами. Особенно мои близкие.

— Вера Аркадьевна, — мягко сказала нотариус, — я понимаю, что для вас это неожиданно. Но я обязана сообщить: ваш отец отдельно настаивал на том, чтобы вы ознакомились с материалами лично. В устном комментарии к завещанию он указал, что только вы сможете “не дать переписать смысл того, что произошло”.

Медленно, очень медленно я повернулась.

— Простите, что?

— Это была не юридическая часть. Просто слова, которые он просил передать.

Не дать переписать смысл того, что произошло.

Мне стало холодно, хотя в комнате было тепло. Мой отец не говорил так о бизнесе. Вообще. Он мог говорить о рисках, репутации, потерях, активах, документах, но не о “смысле произошедшего”. Это уже не про деньги. Это про что-то, что он слишком долго носил в себе и так и не сказал прямо.

Я снова села. Уже не потому, что хотела соблюдать приличия. Просто колени вдруг показались ненадежной частью тела.

— Это связано с его компанией? — спросила я.

Нотариус выдержала короткую паузу.

— У меня нет права трактовать содержание архива до его вскрытия.

— А у него? — я кивнула в сторону Льва.

— Некоторые документы действительно связаны с работой компании, — ответил он наконец. — Но не только.

— Прекрасно. Еще загадочнее не могло быть?

— Я не пытаюсь сделать загадочнее.

— Нет, ты всегда предпочитал делать страшнее.

Эти слова вылетели сами. И попали туда, куда я хотела. Я увидела, как на долю секунды у него напряглась челюсть. Только на долю секунды. Этого хватило, чтобы я вспомнила: раньше я умела причинять ему боль точнее, чем любая другая женщина. Проблема была в том, что себе я при этом причиняла не меньше.

Нотариус закончила формальности быстрее, чем я ожидала. Подписи, копии, сроки вступления в наследство, перечень документов, которые мне нужно предоставить. Я расписалась там, где показали, и почти ничего не чувствовала. Только странную, неприятную ясность.

Отец не просто оставил мне имущество.

Он оставил мне незакрытое дело.

И Льва Данилова в качестве человека, который не даст мне пройти мимо.

Когда мы вышли в коридор, я сразу хотела уйти. Просто надеть пальто, не застегивая, и выйти на улицу, где холод хотя бы честнее людей. Но Лев догнал меня у лестницы.

— Вера.

Я не остановилась.

— Нам нужно поговорить.

— Нет. Тебе нужно было говорить три года назад.

— Речь не о нас.

Я все-таки обернулась.

— Никогда не говори мне так, будто “мы” можно вынести за скобки. Ты сам когда-то сделал все, чтобы его не стало.

Он посмотрел на меня тем взглядом, который я когда-то ненавидела сильнее всего. Не холодным. Наоборот. Слишком живым для мужчины, который предпочитает держать себя под замком.

— Сейчас речь о твоем отце.

— Ошибаешься. Сейчас речь о том, что мой отец, видимо, до последнего считал тебя человеком, которому можно доверить что-то важное. А я вот уже не уверена ни в одном мужчине, которого он впускал в свою жизнь.

Он не ответил сразу. Подождал, пока мимо пройдет пожилая пара, вышедшая из соседнего кабинета. Потом сделал еще один шаг ближе. Не касаясь. Никогда не делая резких движений. Как человек, который знает: самая опасная дистанция — та, где до другого можно дотянуться не рукой, а голосом.

— Я не прошу тебя мне доверять, — сказал он тихо. — Я прошу тебя не отказываться от архива, пока ты не поймешь, почему твой отец это сделал.

— А ты уже понял?

— Часть.

— И снова молчишь.

— Потому что это должен был сказать не я.

— Он умер.

Секунда. Другая.

Эти два слова повисли между нами как что-то, что уже нельзя было исправить никакой зрелостью, никакой сдержанностью, никакими правильными формулировками.

— Я знаю, — ответил он.

И в эту секунду я вдруг поняла, что он выглядит не просто уставшим. Нет. В нем было что-то хуже усталости. Не то чтобы вина — я бы заметила вину легче. Скорее ощущение человека, который давно живет рядом с чем-то тяжелым и уже перестал надеяться однажды снять это с плеч.

Меня это разозлило почти так же сильно, как тронуло.

— Где архив? — спросила я.

— В кабинете твоего отца. Я организую доступ.

— Не организуешь. Просто откроешь дверь и уйдешь.

— Не получится.

— Почему?

— Потому что часть материалов хранится не дома.

Я прищурилась.

— Где?

Он помолчал. И этого молчания мне хватило, чтобы внутри снова поднялось то самое чувство: мне сейчас будут говорить правду дозированно, как лекарство, которое выдают человеку, не спросив, согласен ли он на лечение.

— В архиве компании, — сказал он. — И доступ туда оформлен на мое имя как на исполнителя последней воли по этому пункту.

— Конечно. Ну конечно. Ничего нельзя было сделать просто.

— Твой отец не хотел, чтобы кто-то добрался до этих материалов раньше тебя.

— И поэтому спрятал их у тебя под рукой?

— И поэтому сделал так, чтобы без тебя их нельзя было закрыть окончательно.

Я смотрела на него, и во мне медленно сдвигалось что-то тяжелое. Не доверие. До этого было слишком далеко. И даже не любопытство в чистом виде. Скорее старый, очень знакомый импульс: если мне пытаются что-то недоговорить, я полезу глубже, даже если потом сама же захлебнусь правдой.