Сона Скофилд – Я получила наследство, в котором спрятали преступление (страница 4)

Исполнитель.

Даже после смерти отец сумел превратить Льва в функцию, от которой мне хочется скрипеть зубами.

— Завтра, — сказала я. — Чем раньше, тем лучше.

— Тогда я передам Льву Сергеевичу, что вы готовы.

— Передайте, что я готова не к нему, а к кабинету.

Нотариус вежливо промолчала. Умная женщина.

Когда разговор закончился, я еще секунд десять держала телефон у уха, будто что-то могло измениться, если не опускать руку.

Потом экран снова загорелся.

Уже знакомое имя.

Лев.

Я почти не сомневалась, что он позвонит сразу после нотариуса. Когда-то именно это и производило впечатление: в его мире все двигалось быстро, точно и без лишних зазоров. Только романтика от этого со временем не усилилась. Наоборот. Начинаешь понимать, что тебя часто ставят в известность уже после того, как решение принято.

Я ответила не сразу.

— Да.

— Завтра в одиннадцать. Я приеду за тобой.

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Тот самый тон, от которого когда-то у меня подкашивались колени, а потом начало сводить скулы.

— Нет, — сказала я. — Ты не приедешь за мной. Я не посылка и не приложение к завещанию. Назови адрес, и я приеду сама.

Пауза.

— Хорошо, — ответил он слишком спокойно. — Офис на Остоженке, ты знаешь.

Конечно, я знала.

Я знала этот адрес лучше, чем хотелось бы.

Там мы однажды сидели в пустом переговорном зале после восьми вечера, и он, ослабив галстук, впервые поцеловал меня так, будто не собирался делать ничего наполовину. Там же через год я стояла у окна и слушала, как он говорит кому-то по телефону: «Пока ей не нужно это знать». Тогда он не видел меня в отражении стекла. Я ушла через два дня. Он догнал меня только через неделю, уже с объяснениями, которые во мне ничего не спасли.

— Вера?

Я поняла, что молчу слишком долго.

— Я приеду, — сказала я. — Но у меня одно условие.

— Какое?

— Завтра ты не будешь говорить со мной как человек, который знает больше и просто решает, когда именно мне это выдать.

Он вдохнул. Я это услышала.

— Я постараюсь.

— Не надо стараться. Или говоришь прямо, или молчишь совсем.

— Иногда это не одно и то же.

— В твоем случае почти всегда одно.

Я сбросила звонок первой.

Потом долго стояла у окна, глядя на стекло, в котором отражалась моя кухня, мой чайник, мое лицо женщины, которая три года училась жить без одного конкретного мужчины — и вдруг снова должна была войти в его пространство не из-за чувств, а из-за документов мертвого отца.

На следующее утро я оделась так, будто шла не разбирать наследство, а на переговоры с человеком, которому нельзя показывать ни слабость, ни раздражение, ни то, что он все еще умеет дышать тебе под кожу одной интонацией.

Темно-серые брюки, черная тонкая водолазка, прямое пальто, волосы собраны низко и строго. Минимум макияжа. Серьги без намека на женскую мягкость. Я смотрела на себя в зеркало и видела не дочь, потерявшую отца, а человека, который идет туда, где его снова попытаются вести за руку через минное поле — и который очень не хочет дать себя тронуть.

Офис на Остоженке выглядел так же, как и раньше. Светлый камень, стекло, тяжелая дверь, вестибюль с тишиной дорогих мест, где никто никогда не говорит громко, потому что власть здесь и так оплачена заранее. На первом этаже пахло кофе, бумагой и чем-то прохладным, почти металлическим — запахом кондиционеров, денег и юридической безупречности.

Администратор узнала меня не сразу. Или сделала вид, что не сразу. Это было даже мило. В таких местах память тоже работает по должности.

— Добрый день, Вера Аркадьевна. Лев Сергеевич вас ждут.

Ждут.

Будто я опаздывала в свою же собственную прошлую жизнь.

Лифт поднял меня на четвертый этаж. Двери разъехались, и на секунду я почувствовала себя женщиной, которая возвращается не в офис бывшего мужчины, а в комнату, где когда-то оставила слишком много непроизнесенного.

Коридор был почти пуст. Слева — матовое стекло переговорных, справа — кабинетная линия. Я сделала всего несколько шагов, когда увидела его.

Лев стоял у окна в конце коридора и разговаривал с кем-то из сотрудников. Не повышая голос. Не жестикулируя. Не делая ничего зрелищного. Но даже на расстоянии было видно, что пространство вокруг него собирается плотнее. Так бывает с людьми, которые не требуют внимания, потому что давно привыкли к тому, что его и так отдают.

Он заметил меня раньше, чем я успела решить, хочу ли подойти сразу или дать ему самому прервать разговор. Сказал собеседнику пару слов, кивнул и пошел ко мне.

Я ненавидела, что он всегда двигался именно так — без суеты, без лишней скорости, словно человек, который никогда ни за кем не бежит. Даже за теми, кого однажды потерял.

— Ты приехала, — сказал он.

— Потрясающая наблюдательность.

На его губах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на усталую усмешку.

— Кофе?

— Нет.

— Вода?

— Нет.

— Хорошо. Тогда сразу к делу.

Вот за это я когда-то его и любила. И за это же потом не смогла простить до конца. Рядом с ним никогда не было бессмысленной словесной ваты. Только действие. Только суть. Только иногда цена этой сути выяснялась для других слишком поздно.

Он провел меня по коридору к кабинету, мимо сотрудников, которые вежливо отводили глаза. Это было смешно. Люди в дорогих компаниях всегда умеют делать вид, что не замечают главное. Даже когда оно идет у них под носом на каблуках и с прямой спиной.

Кабинет отца находился не рядом с кабинетом Льва, а чуть дальше, в отдельном секторе за закрытой стеклянной дверью. Я остановилась.

— Он работал здесь до конца?

— Почти.

— И ты не сказал мне.

— Ты не спрашивала.

Я резко повернулась к нему.

— Ты серьезно сейчас?

Он выдержал мой взгляд.