Сона Скофилд – Я получила наследство, в котором спрятали преступление (страница 1)

Сона Скофилд

Я получила наследство, в котором спрятали преступление

Глава 1. На оглашении завещания я поняла, что отец оставил мне не имущество, а проблему

Я не ждала ничего хорошего от дня, в который должна была услышать чужим голосом все, что мой отец не сказал мне при жизни.

Нотариальная контора находилась в старом доме в центре, где даже двери выглядели так, будто помнили слишком много чужих разводов, смертей и семейных скандалов. На первом этаже пахло мокрыми пальто, бумагой и кофе из автомата. Я пришла на десять минут раньше, как всегда приходят люди, которые заранее готовятся к неприятному разговору и все равно не успевают к нему внутренне.

Девушка за стойкой вежливо попросила меня подождать. Я села у стены, положила сумку на колени и уставилась в окно, за которым мартовский свет делал город особенно беспощадным. В такую погоду все выглядит честнее, чем хочется. Грязный снег у бордюров. Люди с серыми лицами. Машины, забрызганные солью. И ты сама, сидящая в черном пальто, как человек, который пришел не за наследством, а на допрос.

Смерть отца не расколола меня так, как, наверное, должно было бы случиться с дочерью. Это и было самым стыдным. Я плакала в день, когда мне позвонили из больницы. Плакала в душе. Плакала ночью, когда никто не видел. Но поверх боли все равно лежало другое чувство, от которого хотелось вымыть руки: мы не были близки уже много лет, и я слишком долго жила так, будто между нами все еще можно когда-нибудь исправить, но не сегодня. Не на этой неделе. Не после очередного тяжелого разговора. Не после той фразы, что он сказал мне в последний раз.

«Ты всегда хочешь знать правду до конца, Вера. Когда-нибудь это испортит тебе жизнь».

Тогда я ушла, хлопнув дверью, как девчонка. А через четыре месяца его не стало. Сердце. Быстро. Без шанса на еще один разговор, который взрослые люди так любят откладывать, будто смерть обязана предупредить заранее.

Я думала, сегодня будет обычная формальность. Квартира, счета, доля в старом загородном доме, о котором мы с отцом спорили лет десять. Может быть, еще какая-нибудь тщательно сформулированная посмертная колкость в юридически безупречной упаковке. У моего отца был редкий талант: даже заботу он умел оформить так, что в ней чувствовался приказ.

— Вера Аркадьевна?

Я подняла голову. Девушка за стойкой улыбнулась слишком осторожно, как улыбаются в местах, где каждый день видят людей на грани слез, скандала или дележа имущества.

— Вас ждут.

Я встала, разгладила рукав пальто и пошла за ней по узкому коридору. На ходу поймала себя на глупой мысли: интересно, кто еще пришел. У отца почти не осталось близких друзей. Родни, кроме меня, тоже было немного. С бывшей женой он расстался давно, детей кроме меня не имел. Я ожидала увидеть максимум бухгалтера, может быть, кого-то из его старых юристов. Но когда дверь открылась, я поняла, что недооценила масштаб последней отцовской подлости.

У окна, чуть в стороне от стола нотариуса, стоял Лев Данилов.

Я узнала его раньше, чем успела вдохнуть. Некоторые люди не стареют в памяти по частям. Они входят целиком: осанкой, молчанием, тем, как держат плечи, как смотрят, как не суетятся даже там, где другие начинают говорить лишнее от напряжения. На нем было темное пальто, расстегнутое у горла, серый костюм, часы, которые я когда-то дарила ему на тридцатипятилетие, и лицо человека, привыкшего встречать плохие новости без права на слабость.

Он повернулся ко мне сразу, будто ждал именно этот момент.

Три года назад я думала, что никогда больше не увижу его так близко. Два года назад я уже не была в этом уверена. Год назад мне стало все равно в теории и совсем не все равно на практике. А сейчас, стоя в чужом кабинете среди папок, печатей и полированного дерева, я поняла, что человеческое сердце — очень несерьезный орган. Потому что сначала оно сжимается от старой боли, и только потом ты вспоминаешь, что ненавидеть тоже когда-то умела.

— Здравствуй, Вера, — сказал он.

Голос не изменился. Низкий, ровный, слишком спокойный для человека, которого мне хотелось бы видеть хотя бы немного неготовым.

— Ты тоже наследство пришел делить? — спросила я раньше, чем успела выбрать более приличную фразу.

На его лице ничего не дрогнуло, только взгляд стал чуть темнее.

— Я здесь не за этим.

— Конечно. Все мужчины в дорогих костюмах приходят к нотариусу не за этим.

Нотариус кашлянула. Женщина лет шестидесяти, собранная, аккуратная, с тем лицом, на котором усталость давно превратилась в профессиональную невозмутимость.

— Прошу, присядьте. Я понимаю, что обстоятельства не располагают к легкости, но нам желательно пройти процедуру без лишних эмоциональных осложнений.

Без лишних эмоциональных осложнений. Как будто мы собрались не завещание читать, а тарифы согласовывать.

Я села напротив стола и положила ладони на колени, чтобы никто не видел, как сильно мне хочется сжать пальцы. Лев сел чуть по диагонали, не слишком близко, не слишком далеко, как человек, который по-прежнему знает дистанцию, способную вывести меня из равновесия. Это бесило почти так же сильно, как то, что он вообще здесь оказался.

Нотариус открыла папку.

— Примите мои соболезнования, Вера Аркадьевна. Ваш отец, Аркадий Ильич Астахов, оставил нотариально удостоверенное завещание, а также дополнительное распоряжение, которое подлежит оглашению в присутствии указанных в документе лиц.

Дополнительное распоряжение.

Я перевела взгляд на Льва.

Он смотрел на нотариуса и казался человеком, который знает текст лучше нее.

— В состав наследства входят квартира, загородный дом, банковские счета, инвестиционный портфель, доля в компании «Астахов и партнеры», а также личный архив документов, находящийся в кабинете покойного по адресу…

Дальше я слушала автоматически. Цифры, адреса, формулировки. Квартира меня не удивила. Дом тоже. О доле в компании я знала теоретически, хотя отец редко говорил со мной о бизнесе по-человечески. Всегда только как с человеком, который слишком мягок для “серьезных вопросов”. Это была одна из причин, по которой мы годами ходили по кругу: он видел во мне дочь, которую надо обезопасить, а я в нем — мужчину, который так и не научился говорить без снисхождения.

Но потом нотариус подняла другую бумагу.

— Согласно дополнительному распоряжению, личный архив Аркадия Ильича Астахова, включая материалы по внутреннему делу номер сорок семь-К, передается в исключительный доступ Вере Аркадьевне Астаховой. Доступ к указанным материалам должен быть предоставлен не позднее трех рабочих дней с момента оглашения завещания. Контроль за исполнением данного пункта возлагается на Льва Сергеевича Данилова.

Я сначала даже не поняла, что именно услышала.

— Что за дело номер сорок семь-К? — спросила я.

Нотариус опустила глаза в текст.

— В документе это не разъясняется.

— А почему контроль возлагается на него?

Теперь она подняла взгляд уже на Льва, словно вопрос касался не юридической процедуры, а какого-то давно назревшего разговора, на который она не хотела смотреть первой.

— Потому что такова воля наследодателя.

Я коротко усмехнулась. Это был не смех, а что-то острое, выдохнутое через сжатые зубы.

— Конечно. Даже после смерти отец не мог обойтись без режиссуры.

Лев наконец посмотрел на меня прямо.

— Вера, давай не здесь.

— А где? В коридоре, где пахнет чужими похоронами? Или, может быть, у тебя в офисе, чтобы ты снова все объяснил так, как выгодно тебе?

— Я ничего тебе пока не объяснял.

— Вот именно. У тебя это всегда получалось лучше всего.

В комнате повисла тишина. Нотариус, к ее чести, не попыталась сделать вид, что ничего не происходит. Она просто подождала, пока я снова смогу дышать без желания швырнуть в кого-нибудь папкой.

— Есть еще один пункт, — сказала она.

Я подняла голову.

— В случае, если Вера Аркадьевна Астахова откажется от ознакомления с материалами дела номер сорок семь-К либо передаст право доступа третьим лицам, указанная часть архива подлежит немедленной передаче в закрытое хранение без права вскрытия в течение двадцати пяти лет.

— Что? — я подалась вперед. — Это шутка?

— Нет.

— То есть мой отец зачем-то оставил мне архив с непонятным делом, поставил над этим человеком, которого я вообще не просила здесь видеть, и еще устроил юридическую ловушку? Либо я сама лезу в это, либо все закрывают на двадцать пять лет?

— Формулировка, по сути, именно такова, — спокойно ответила нотариус.

Я посмотрела на Льва.

— Ты знал?

Он выдержал паузу. Не потому, что подбирал слова. Потому что всегда сначала решал, сколько правды человек способен вынести за раз. Когда-то я принимала это за зрелость. Потом поняла, что чаще всего это просто красивая форма контроля.

— Да, — сказал он.

У меня внутри что-то медленно, почти буднично, перевернулось.

Не из-за самого “да”. Из-за того, как оно прозвучало. Без оправданий. Без попытки смягчить удар. Как будто он заранее согласился быть человеком, которого я сейчас возненавижу чуть сильнее.

— И давно? — спросила я.