Сона Скофилд – Я лечила сердце чужими мужчинами (страница 8)

– Он не лгал… просто…

Я осеклась.

Лера смотрела на меня с жалостью, от которой хотелось кричать.

– Вот это самое страшное, – сказала она. – Он тебя уже бросил, а ты все еще его защищаешь.

Я уставилась в миску.

Потому что это было правдой.

Любовь не выключается в ту минуту, когда тебя перестали любить. Она продолжает защищать источник боли, как тело продолжает беречь сломанную руку, даже если та уже бесполезно висит.

– Я не знаю, что мне делать, – прошептала я.

Лера вздохнула.

– Сегодня? Ничего великого. Попить воды. Поесть хоть немного. Не писать ему каждые пять минут. Постараться пережить этот день.

– А завтра?

– Завтра тоже пережить.

Мне хотелось ответить, что это слишком мало. Что я хочу не «пережить день», а вернуть жизнь. Вернуть себя вчерашнюю. Вернуть ту версию мира, где у нас было лето, отпуск, магазин по выходным, общий пароль от телевизора и какой-то там дурацкий шкаф, который мы выбирали в спальню.

Но, возможно, большие катастрофы и правда переживаются не смыслом, а часами.

От одного вечера к другому.

От одного глотка воды к следующему.

От одной неотправленной истерики к другой.

Когда Лера ушла ближе к вечеру, квартира снова обрушилась на меня всей своей пустотой. Но теперь в ней хотя бы пахло не только им, а еще супом и чужими духами. Чужое присутствие чуть сдвинуло стены, и от этого было не так страшно.

Я села на диван и положила рядом телефон.

Не брать.

Не писать.

Не проверять.

Я продержалась пятнадцать минут.

Потом снова открыла переписку.

Ответа на последнее сообщение так и не было.

И тогда я впервые за весь день испытала не только боль, но и унижение такой силы, что стало трудно дышать. Меня не просто оставили. Меня еще и можно было теперь игнорировать. Я, с которой он делил постель и жизнь, превратилась в человека, на чьи сообщения можно ответить когда-нибудь потом. Или не ответить вовсе.

Я положила телефон экраном вниз.

Потом подняла.

Потом снова положила.

К ночи квартира стала похожа на аквариум. Все звуки приглушились, движения замедлились, воздух сделался вязким. Я не включала телевизор. Не ставила музыку. Даже свет зажгла только в одной лампе. Большая яркость была бы неприличной для такого состояния.

Я сидела в полутьме и вдруг поняла, что тишина действительно бывает громче истерики.

Истерика – это всплеск. Крик. Волна.

А тишина – это когда ты слышишь собственное сердце так отчетливо, будто оно стучит отдельно от тебя, в другой комнате. Когда скрип мебели напоминает шаги. Когда вибрация телефона кажется галлюцинацией. Когда ты вслушиваешься в молчание другого человека сильнее, чем раньше слушала его голос.

Он не писал.

Не возвращался.

Не объяснял.

Не спасал меня от того, что сам сделал.

И именно в этой тишине, густой, липкой, бессовестной, я впервые начала понимать: самое страшное после любви – не крик, не ссора, не хлопок двери.

Самое страшное – это когда после человека остается не шум, а пустое место, которое продолжает звучать им.

Глава 3. Мне нужен кто-то, чтобы не чувствовать себя брошенной

На третий день после его ухода я впервые накрасилась.

Не потому, что мне стало лучше.

И не потому, что я собралась жить дальше.

Просто в какой-то момент я поняла, что больше не могу выглядеть так, будто меня вынесли из-под обломков. Отражение в зеркале начало оскорблять меня не меньше, чем его молчание. Оно будто каждый раз повторяло: вот она, та самая женщина, от которой ушли. Не любимая. Не желанная. Не выбранная. Брошенная.

Это слово поселилось во мне слишком быстро.

Брошенная.

Как старая вещь.

Как квартира после арендатора.

Как собака на трассе.

Как неудачная попытка любви.

Я стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на тональный крем, тушь и карандаш для бровей, словно это были не косметика, а инструменты экстренной хирургии. Мне не нужно было стать красивой. Мне нужно было перестать выглядеть уничтоженной.

Я нанесла тон, спрятала серость под глазами, накрасила ресницы. Руки дрожали. Не от волнения – от внутренней лихорадки, которая не уходила ни днем, ни ночью. Когда я закончила, лицо стало чуть более живым. Почти узнаваемым. И именно это было страшно: даже боль можно подправить консилером.

Я надела свитер цвета молока, джинсы, серьги-кольца, которые он когда-то назвал «слишком дерзкими для тебя». Тогда я посмеялась и сняла их. Теперь специально надела.

Мелкая, жалкая месть женщине, которой меня сделал этот разрыв.

Телефон весь день молчал.

Не только он – вообще все. Подруги после Леры будто интуитивно чувствовали, что я пока не вынесу лишнего сочувствия. Работа ограничивалась короткими сообщениями. Мир, который еще недавно был слишком громким, вдруг стал деликатно тихим, и эта тишина снова вытолкнула меня к нему.

Я открыла наш диалог.

Потом закрыла.

Потом открыла его соцсети.

Потом снова закрыла.

Я не знала, что именно хочу найти. Извинение? Признаки сожаления? Следы новой женщины? Любой знак, что он тоже страдает, сомневается, не спит, мучается. Потому что если мучаюсь только я, значит, наша любовь изначально весила по-разному.

Эта мысль разъедала сильнее всего.

Я ходила по квартире уже не как по музею, а как по тюрьме. Те же стены, те же полки, тот же диван, на котором мы смотрели сериалы, – но теперь все это перестало быть домом. Дом – это место, где ты не чувствуешь себя покинутой. А здесь каждая комната как будто спрашивала: ну и что ты теперь будешь делать одна?

Ближе к вечеру я открыла шкаф и вытащила коробку с его вещами.

Я не собиралась это делать. Просто хотела убрать с глаз рубашки, джемпер, ремень, те самые домашние штаны, которые все еще лежали на стуле в спальне, как будто он вот-вот выйдет из душа и натянет их обратно. Но стоило мне взять в руки первую футболку, как меня прошило его запахом, и я села на пол.