Сона Скофилд – Я лечила сердце чужими мужчинами (страница 7)

– Я привезу что-нибудь.

– Лера, не надо.

– Я все равно приеду.

В ее голосе было столько спокойной решимости, что я чуть не разрыдалась снова. Иногда больше всего на свете хочется, чтобы тебя не спасали. Потому что спасение подтверждает: да, ты действительно лежишь под завалом.

– Хорошо, – сказала я и отключилась.

После звонка в квартире стало как будто еще тише. Я села на край кровати и вдруг остро поняла: если Лера сейчас приедет, мне придется открыть рот и снова произнести это вслух. Придется рассказывать. Повторять его слова. Слышать их своими же ушами. И каждое повторение будет пришивать эту боль к реальности крепче.

Я взяла телефон и снова написала ему.

На этот раз не стерла.

«Скажи честно, у тебя кто-то есть?»

Сообщение ушло мгновенно.

Я уставилась на экран, как на дверь реанимации.

Минуты тянулись долго. Я видела, как он появляется в сети, исчезает, снова появляется. Он читал. Не отвечал. Снова читал.

Потом пришло:

«Нет. Сейчас не время это обсуждать».

Сейчас не время.

Я перечитала и почувствовала, как внутри поднимается что-то едкое, злое, униженное.

То есть бросить меня – время.

Уйти из квартиры, где мы жили вместе, – время.

Оставить меня разбираться с руинами – время.

А ответить честно – уже нет.

Я написала:

«А когда время? Когда я перестану тебя волновать настолько, чтобы не быть неудобной?»

Отправила.

И почти сразу пожалела. Не потому, что это было неправдой. А потому, что любая фраза, посланная вслед уходящему, ставит тебя ниже. Он уже решил. Он уже вышел. А ты все еще стоишь в дверях своей душой.

Ответа не было.

Я ждала его, когда мыла руки.

Ждала, когда искала чистую футболку.

Ждала, когда пыталась расчесать волосы.

Ждала, когда стояла у окна и смотрела на улицу, не видя лиц.

Телефон молчал.

В половине четвертого пришла Лера. Она позвонила один раз, потом сразу открыла дверь своим запасным ключом – я сама когда-то настояла, чтобы он у нее был «на всякий случай». Не знала, что этот всякий случай придет таким.

Она вошла осторожно, будто в квартире лежал тяжело больной.

В руках у нее был пакет. В другом – пластиковый стакан с кофе.

– Я взяла тебе без сахара, как ты любишь, – сказала она тихо.

Я стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и вдруг почувствовала, как сильно мне хочется, чтобы она меня не жалела. Лишь бы не этим взглядом. Лишь бы не мягким голосом. Лишь бы не как на сломанную.

– Не смотри на меня так, – резко сказала я.

Она поставила пакет на тумбу и подошла ближе.

– Как?

– Как будто я сейчас развалюсь.

– А ты не развалишься?

Я отвернулась.

Честность лучших подруг иногда ранит не меньше правды мужчин. Только эта рана почему-то лечит.

Лера не стала обнимать меня сразу. За это я была ей благодарна. Она прошла на кухню, достала из пакета йогурт, бананы, какие-то хлебцы, суп в контейнере, еще воду.

– Ты хотя бы пару ложек съешь, – сказала она, будто разговаривала с ребенком после температуры.

– Меня тошнит.

– Я знаю. Но потом будет еще хуже.

Я села за стол, просто чтобы не спорить. Она налила суп в миску, подогрела, поставила передо мной. От запаха меня действительно замутило, но Лера смотрела так спокойно и твердо, что я взяла ложку.

Первая ложка в горло не шла.

Вторая тоже.

На третьей я расплакалась.

Не потому, что было невкусно.

Потому что меня кормили, как раненую.

Лера села напротив.

– Расскажи, – сказала она.

И я рассказала.

Не красиво. Не последовательно. Обрывками. Про пасту. Про «нам надо поговорить». Про «я больше не хочу быть в этих отношениях». Про несколько месяцев. Про то, как он сказал, что рядом со мной перестал быть собой. Про «по привычке». Про то, как я его ударила. Про ключи на столе. Про сумку через плечо. Про дверь.

Лера слушала молча. Иногда закрывала глаза. Иногда поджимала губы. Но не перебивала.

Когда я закончила, мне стало не легче. Просто более стыдно.

Слова, вынесенные наружу, лишили меня последней защиты.

– Скотина, – тихо сказала она.

Я почти сразу возразила:

– Не надо.

– Надо. Потому что ты сама пока не можешь это сказать.

– Он не скотина.

– А кто? Мужчина, который несколько месяцев лгал, а потом ушел в один вечер?