Сона Скофилд – Я лечила сердце чужими мужчинами (страница 6)

Я швырнула телефон на стол.

Он звякнул, отскочил, чуть не упал. Я поймала его и прижала к груди, как будто он был живым. Потом медленно, очень медленно положила обратно.

Мне нужно было выйти из квартиры.

Хотя бы в душ.

Хотя бы в одежду.

Хотя бы в день.

Я заставила себя открыть шкаф. Его вещи все еще висели рядом с моими, и от этого простое утро вдруг стало похоже на сцену преступления. Рубашки. Футболки. Джемпер, который я терпеть не могла, а он почему-то обожал. Между его одеждой и моей не было границы, и от этого становилось особенно ясно, насколько тесно мы были переплетены. Не как в большой любви. Как в общей жизни. А общая жизнь рвется грязнее, чем роман.

Я взяла первую попавшуюся футболку, натянула джинсы и снова села на край кровати.

Силы заканчивались, едва начавшись.

Работа.

Я вспомнила о работе так, будто это было что-то из другой вселенной. На телефоне действительно висело несколько уведомлений из чата. Я открыла. Коллега спрашивала, выйду ли я сегодня на созвон. Руководитель прислал короткое «жду файлы до обеда».

Файлы.

Созвон.

Обед.

Я смотрела на эти слова и не понимала, как люди могут чего-то ждать от меня, когда у меня внутри дыра размером с комнату. Но мир, как выяснилось, всегда ждет. Даже если ты умер неофициально.

Я напечатала:

«Плохо себя чувствую, сегодня возьму день».

Нажала отправить и почти обрадовалась этой формулировке. Она была правдой в самом точном смысле. Я действительно плохо себя чувствовала. Только никто не уточнял, что болезнь называется «меня больше не любят».

Через минуту пришло:

«Поправляйся».

Я усмехнулась.

Если бы люди знали, от чего на самом деле иногда нужно поправляться.

К полудню квартира стала невыносимой. Я ходила из комнаты в комнату, как в музее собственной прошлой жизни. В спальне на тумбочке лежала его книга, в которую он заложил чек из заправки. В прихожей стояли его кроссовки, те самые, в которых он ездил со мной к морю. На подоконнике – маленький суккулент, который он назвал идиотским именем и поливал чаще, чем я. Каждая вещь не просто напоминала о нем – она продолжала утверждать, что он здесь живет. Что все как раньше. Что это недоразумение.

Я встала посреди спальни и сказала вслух:

– Нет. Нет. Нет.

Это было похоже на заклинание, которое не работает.

Потом меня накрыло.

Не красиво. Не мощно. Не как в сценах, где женщина медленно сползает по стене под музыку.

Меня просто скрутило.

Я села на пол между кроватью и шкафом, обняла колени и начала выть – тихо, глухо, как раненное животное. Откуда-то из живота рвались звуки, которых я раньше от себя не слышала. В эти минуты боль выходит из достоинства и становится чистой физиологией. Ты не думаешь, как выглядишь. Ты не думаешь, что надо взять себя в руки. Ты просто дышишь через раз и чувствуешь, как сердце колотится так, будто пытается выбить ребра изнутри.

Именно тогда мне пришла первая мысль, которая испугала меня по-настоящему:

А вдруг он больше никогда не вернется?

До этого момента какая-то часть меня все еще жила в режиме ожидания. Вот сейчас пройдет ночь, потом утро, потом он остынет, потом напишет, потом скажет, что погорячился, что устал, что запутался. Что нужно просто поговорить. Что все можно спасти.

Но на полу между кроватью и шкафом меня впервые прошила другая правда:

а что, если это уже и есть новая жизнь?

Не пауза. Не кризис. Не драматическая сцена.

А новый постоянный режим, где его больше нет.

Меня затошнило.

Я еле добежала до ванной и стояла над раковиной, пока пустой желудок судорожно сокращался от нервов. На губах выступила горечь, глаза налились слезами. Это было так унизительно, что даже стыдиться не осталось сил.

Я прополоскала рот, села на холодный кафель и уставилась в стену.

Люди часто говорят: «У меня разбито сердце», будто это метафора. Красивый оборот, литературная слабость. Но в тот день я узнала, что это почти телесный диагноз. Сердце правда ведет себя как раненый орган. Болит грудь. Перехватывает дыхание. Подкашиваются ноги. Тошнит. Трясет. Ты не ешь, не спишь и не можешь согреться.

Мне хотелось позвонить кому-нибудь.

И не хотелось никому.

Потому что звонок сделал бы случившееся окончательным. Пока я молчала, все еще можно было притворяться, что это один ужасный день, а не развал моей жизни.

Но к двум часам дня я сломалась.

Я набрала Леру.

Она ответила сразу:

– Ну наконец-то. Я тебе с утра звоню. Что случилось?

Я молчала.

Иногда тишина в трубке говорит громче слов. Она услышала по моему дыханию.

– Что произошло? – уже тише спросила она.

Я открыла рот и не смогла сказать. Горло мгновенно сжалось. Из него вырвался только хрип, потом всхлип, потом еще один.

– Он ушел, – наконец выдавила я.

На том конце повисла пауза. Потом Лера тихо выдохнула:

– Так. Я еду к тебе.

– Не надо.

– Надо.

– Не надо, пожалуйста. Я не хочу никого видеть.

– Ты одна?

Я огляделась по сторонам так, будто нужно было это проверять.

– Да.

– Ты ела?

Я засмеялась сквозь слезы.

Конечно. Именно это сейчас было главным.

– Нет.