Сона Скофилд – Я лечила сердце чужими мужчинами (страница 3)

напряжение,

разные,

благодарен.

Невозможно благодарить человека, которого только что уничтожил. Но, видимо, мужчины умеют.

Потом он спросил:

– Я могу пока пожить у друга. Потом заберу остальное.

Остальное.

Не вещи. Не рубашки. Не книги. Не зубную щетку в стакане у раковины. А остальное.

Я кивнула.

Я уже не плакала. Слезы куда-то ушли. Возможно, организм решил, что плач – роскошь для более безопасных условий.

Он пошел в спальню собирать самое необходимое.

Вот это я запомнила хуже всего и лучше всего одновременно.

Шкаф открылся.

Выдвинулся ящик.

Молния спортивной сумки.

Шорох ткани.

Тихий стук вешалки.

Все звуки были обычными. Нормальными. Домашними. И именно поэтому невыносимыми. Так звучал конец моей жизни, маскируясь под сборы в командировку.

Я сидела на кухне и смотрела на две тарелки.

На двух людей мы жили вместе.

На одного я, оказывается, любила.

Соус остывал, покрываясь тонкой пленкой. Свечу, которую я зажгла перед его приходом, я так и не потушила, и она горела глупо, празднично, как насмешка.

Он вышел из спальни с сумкой через плечо. Куртка, телефон, кошелек. Набор предметов для новой жизни, в которой мне уже не было места.

Я подняла на него глаза.

– Скажи честно, – попросила я. – Ты меня вообще любил?

Он застыл в дверях.

Этот вопрос был унизительным. Я это понимала. Но в тот момент унижение уже не имело значения. Когда тебя выбросили из собственного «мы», ты хватаешься хоть за что-то. За доказательства, за прошлое, за воспоминания, за право считать прожитые годы настоящими, а не ошибкой.

– Любил, – сказал он.

– А потом?

Он долго молчал.

– Потом стало по-другому.

По-другому.

Еще одно красивое слово вместо прямого.

Потом я все же заплакала. Без всхлипа, без истерики – просто слезы потекли, и я не смогла их остановить. Мне хотелось отвернуться, спрятать лицо, сохранить хоть какое-то достоинство, но сил на это не было.

Он сделал шаг ко мне.

– Не подходи, – сказала я.

Он остановился.

– Пожалуйста, – добавила я уже шепотом. – Просто не подходи.

Он кивнул.

Потом взял ключи. Оглядел квартиру так, будто проверял, ничего ли не забыл. И я вдруг подумала: вот оно. В такие моменты любовь заканчивается не в сердце. Она заканчивается в жестах. В том, как человек уже смотрит на общий дом как на место, из которого надо не забыть зарядку.

– Береги себя, – сказал он.

Я закрыла лицо руками.

Дверь открылась.

Потом закрылась.

И ничего не произошло.

Не взорвались лампы.

Не рухнули стены.

Не отключился свет.

Не умерло небо.

Просто в квартире стало очень тихо.

Я сидела так долго. Может, десять минут. Может, час. Время после разрыва сразу теряет форму. Оно перестает идти вперед и начинает стоять вокруг тебя, как вода.

Потом я встала и пошла в коридор.

Открыла дверь.

Площадка была пустой.

Лифт, наверное, уже давно увез его вниз, а я все смотрела на серый коврик у порога, будто там можно было найти объяснение. Или следы. Или ошибку. Или версию реальности, в которой я сейчас догоню его, схвачу за рукав, и он вдруг поймет, что совершает ужасную глупость.

Но коридор был пуст.

Я закрыла дверь и зачем-то повернула замок на два оборота, словно опасность была снаружи, а не уже внутри меня.

Потом началось то, о чем не предупреждают.

Не истерика. Не крики. Не падение на пол.

А странная, унизительная механика горя.

Я убрала тарелки со стола.

Выключила свечу.

Переложила пасту в контейнер.

Поставила в холодильник.

Помыла лопатку.