Сона Скофилд – Восстановить отношения с бывшим (страница 8)

И это растянутое на вечность мгновение, когда ты еще надеешься, что сейчас все объяснится, что мир не обязан ломаться так быстро, что это ошибка, соседка, родственница, случайность, сон, что угодно – только не то, что уже понимает твое тело.

– Да? – спросила она.

Я не помню, что ответила.

Кажется, ничего.

Потому что в глубине квартиры, за ее плечом, я увидела его.

Максима.

Он шел в коридор, застегивая часы на запястье.

Не испуганный.

Не виноватый.

Не растерянный.

Просто очень злой.

И именно это убило меня быстрее всего.

Не женщина у его двери.

А его лицо.

Будто я явилась некстати.

Будто нарушила нечто, на что уже давно не имела права.

– Алина, – сказал он тогда.

И я до сих пор ненавижу, как спокойно прозвучало мое имя в его голосе.

– Понятно, – ответила я.

Вот и все.

Одно слово.

Но на нем закончилась моя прежняя жизнь.

Он сделал шаг ко мне.

Я отступила.

Потом еще один.

– Ты не так поняла.

Классика.

Самая унизительная фраза в истории женских катастроф.

Я помню, как улыбнулась. Даже слишком ровно. Как будто не я стою с рубашкой в руках у двери мужчины, которого люблю так, что иногда страшно, а какая-то другая женщина. Более сильная. Более холодная. Та, которой все равно.

– Не надо, – сказала я. – Ничего не надо.

– Алина, послушай.

– Нет.

Мне хотелось умереть прямо там.

Не образно. Не красиво.

По-настоящему.

Чтобы не доживать до той минуты, когда придется повернуться, пройти мимо лифта, выйти под дождь и признать: все оказалось хуже, чем ты думала.

– Я тебе сейчас все объясню, – сказал он уже жестче.

И вот тут я сорвалась.

Потому что не объясняют после.

Не объясняют, когда ты уже увидела.

Не объясняют мужчине, который считает, будто может сначала впустить в дом другую женщину, а потом все исправить правильным тоном.

– Не смей, – сказала я тогда.

Кажется, впервые в жизни таким голосом.

Женщина у двери исчезла куда-то в сторону. Максим вышел в коридор полностью, и я до сих пор помню, как стукнуло его обручальное… нет, не обручальное. Часы. Просто часы. Но в тот момент любой блеск металла на его руке казался мне доказательством чужой власти на нем.

– Ты сейчас уйдешь домой, – сказал он. – И не будешь устраивать это на лестнице.

Устраивать это.

Я до сих пор слышу эту фразу как пощечину.

Не «тебе больно».

Не «давай поговорим».

Не «это не то, что ты думаешь».

А именно так.

Как будто я была проблемой. Сценой. Источником неудобства.

– Конечно, – ответила я. – Не дай бог я испорчу тебе вечер.

Он дернулся, как от удара.

Но было поздно.

Я швырнула пакет с рубашкой ему под ноги и ушла.

Без истерики.

Без слез.

Без последней фразы.

Просто ушла.

Это, наверное, и добило меня сильнее всего потом. Что в тот момент я не оказалась героиней красивой драмы. Не разбила вазу. Не влепила ему пощечину. Не закричала.

Я просто спустилась вниз, под дождь, в котором невозможно было понять, что на лице – вода или слезы, села в машину и минут сорок не могла повернуть ключ.

А утром он не приехал.

Не позвонил.

Не появился.