Сона Скофилд – Восстановить отношения с бывшим (страница 7)

Без крика. Без нажима. Но от этого шепота у меня заледенели ладони.

Я слишком хорошо знала его такую интонацию.

Так он говорил в те редкие моменты, когда ярость у него уже проходила глубже кожи и становилась чем-то почти страшным в своей собранности.

– Тогда объясни, – прошептала я. – Объясни, что я, по-твоему, сделала.

Он долго смотрел на меня.

Так долго, что я почувствовала, как каждая секунда становится физической. Осязаемой. Натянутой между нами, как тонкая проволока.

А потом он произнес:

– Ты выбрала не просто уйти. Ты выбрала унизить меня так, чтобы я это запомнил на всю жизнь.

Я молчала.

Потому что ничего из этого не имело смысла.

Потому что на моей памяти именно он не пришел.

И именно это стало точкой.

И именно после этого я три недели жила как в лихорадке, потом еще несколько месяцев – как в плохой копии себя, а потом просто научилась не произносить его имя.

– Это бред, – выдохнула я.

– Конечно. Удобнее всего назвать бредом то, с чем не хочется жить.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Тогда давай вспомним.

Он произнес это без вопроса.

Как приговор.

И прежде чем я успела ответить, память сама открылась во мне – резко, болезненно, без спроса.

Тот вечер пах дождем и разогретым асфальтом.

Я помню это слишком хорошо, хотя с тех пор прошли годы. Воспоминания о настоящей любви вообще не стареют красиво. Они не покрываются мягкой пылью. Не становятся теплее. Они просто лежат внутри тебя острыми предметами – и в какой-то момент ты случайно касаешься одного из них.

Мне было двадцать девять.

Ему – тридцать три.

К тому времени мы уже почти год жили в том состоянии, которое нельзя было назвать просто отношениями. Это было больше похоже на зависимость, замаскированную под взрослую любовь.

Нет, не ту зависимость, где люди ломают друг друга из каприза и скуки.

Хуже.

Ту, где двое действительно слишком сильно совпали.

Где не нужно было играть в идеальные версии себя.

Где я могла прийти к нему без макияжа, в старой футболке, злая на весь мир, и через пять минут уже смеяться у него на кухне, пока он варит кофе и целует меня в висок, даже не оборачиваясь. Где он умел читать мое молчание точнее, чем другие люди – мои слова. Где секс никогда не был просто сексом, а ссоры никогда не были просто ссорами, потому что мы оба вкладывали в каждое касание и каждую обиду слишком много жизни.

С Максимом все было слишком.

Слишком больно.

Слишком честно.

Слишком жадно.

Слишком голо.

Он не ухаживал красиво, как Игорь. Не строил из себя удобного мужчину. Он мог приехать ко мне в два ночи, если чувствовал по голосу, что я плакала. Мог сорваться посреди важной встречи, потому что у меня температура. Мог не отвечать два часа, а потом появиться с таким взглядом и такими руками, что я забывала, как вообще жила до него.

Он был некомфортным человеком для спокойной жизни.

Но невозможным – для жизни без него.

В ту ночь я ехала к нему, уже зная, что разговор будет тяжелым.

В тот день мы поссорились. Сильно. Неправильно. До дрожи.

Из-за ерунды, как это часто бывает у людей, для которых мелочи давно уже перестали быть мелочами. Сначала это был всего лишь спор – о его постоянной занятости, о моем раздражении, о том, что он вечно решает все сам и считает, будто потом можно просто обнять меня, и я перестану злиться. Потом слова стали резче. Потом он бросил что-то про мою привычку устраивать драму там, где надо просто подождать. Потом я сказала, что он привык любить так, будто делает одолжение.

Это было нечестно.

Но метко.

Он замолчал сразу.

Я помню эту паузу по секундам. Как он стоял у окна моего кабинета. Как за стеклом шел дождь. Как в его лице вдруг закрылось все.

– Повтори, – сказал он тогда.

Я не повторила.

Потому что уже поняла, что зашла слишком далеко.

Но было поздно.

Он взял ключи, посмотрел на меня тем самым взглядом – тем, от которого внутри становится тихо и очень страшно, – и произнес:

– Когда поймешь, что именно сказала, позвони.

И ушел.

Раньше я бы помчалась за ним.

Вцепилась бы в рукав. Не дала выйти. Заплакала. Начала говорить быстрее, чем думаю.

Но в тот день меня тоже переклинило.

Я осталась стоять посреди кабинета, с бешено колотящимся сердцем и унизительным чувством, что он опять решил закончить разговор своим уходом. Как будто именно он всегда имеет право ставить точку.

Через два часа я все же поехала к нему.

С его любимой черной рубашкой из химчистки – дурацкий повод, но мне нужен был хоть какой-то предлог не выглядеть женщиной, которая просто не выдержала разлуки в одну ссору.

Был дождь. Летний, теплый, вязкий. Мокрый город светился в лужах. Я поднималась к нему без звонка, уже зная, что как только он откроет дверь и посмотрит на меня, я либо расплачусь, либо поцелую его первой.

Дверь открыла женщина.

Секунду я даже не поняла, что именно вижу.

Светлая рубашка.

Влажные волосы.

Босые ноги.

Тонкая рука на дверной ручке.