Сона Скофилд – Сын его лучшего друга (страница 5)
Лена открыла кран.
Теплая вода ударила по пальцам, и вместе с этим пришла отсроченная дрожь. Она начала снимать свитер, мокрый, тяжелый, пахнущий улицей, слезами и чужим шарфом. Потом джинсы, белье, носки. Все это вдруг показалось таким унизительно бытовым – стоять голой в ванной у друга мужа среди ночи, после ссоры, которая, возможно, и была концом всего.
В дверь тихо постучали.
– Я оставлю вещи у порога, – сказал Кирилл. – Не торопись.
– Спасибо, – ответила она, и собственный голос показался ей чужим.
Под душем стало легче только телу.
Голова, наоборот, прояснилась слишком сильно.
Андрей. Кухня. Холодильник. Его:
Ее чемоданное оцепенение. Лифт. Мокрая улица. И теперь – ванная Кирилла, его футболка за дверью, его дом, его тишина.
Это уже было чем-то, что нельзя будет объяснить просто. Даже если ничего не произойдет. Даже если она сейчас выйдет, выпьет чай, ляжет в гостевой комнате и утром уедет. Все равно сама ночь уже сделалась слишком хрупкой, слишком опасной. Как будто жизнь подвела ее к краю и сказала: дальше аккуратнее, там темно.
Когда она вышла, в коридоре никого не было.
На кровати в гостевой комнате лежала темно-серая футболка и спортивные штаны, аккуратно сложенные. На тумбочке – стакан воды, упаковка салфеток и блистер с таблетками от головной боли. Рядом мягко горел ночник.
Лена несколько секунд просто стояла в дверях, глядя на эту трезвую, почти безличную заботу, и чувствовала, как что-то в груди болезненно отзывается.
Андрей бы не догадался про таблетки.
Эта мысль была такой мелкой и такой предательской, что Лена сразу разозлилась на себя.
Она надела одежду Кирилла. Футболка пахла им – не ярко, едва уловимо, но достаточно, чтобы кожу у ключиц обдало странным жаром. Рукава пришлось подвернуть, штаны держались на бедрах только благодаря шнурку. Смешной вид. Почти подростковый. Но легче от этого не стало.
Когда она вышла на кухню-гостиную, Кирилл стоял у столешницы и наливал чай.
Без пальто и пиджака он выглядел иначе – ближе, живее, опаснее. Черная футболка подчеркивала широкие плечи, на предплечьях темнели вены, волосы были чуть влажными, будто он успел умыться холодной водой. Он повернулся на звук ее шагов и на секунду замер.
Взгляд скользнул по ней – быстро, почти незаметно. Но Лена увидела. И он понял, что она увидела.
Первым отвел глаза Кирилл.
– Чай с мятой. Нормально?
– Да.
– Есть еще ромашка.
– Я не собираюсь у тебя успокаиваться ромашкой.
Уголок его рта чуть дрогнул.
– Уже лучше.
Он поставил перед ней кружку. Лена села за стол, обхватила ее ладонями. От тепла защипало пальцы. Несколько секунд они молчали.
Квартира была тихой, большой, взрослой. За окном темнел город. В холодильнике что-то глухо щелкнуло. И в этой тишине присутствие Кирилла ощущалось слишком отчетливо – не давяще, а именно отчетливо. Как масса, как температура, как внимание.
– Ты можешь рассказать, – сказал он наконец. – А можешь не рассказывать.
Лена смотрела в чай.
Пар поднимался мягкими кольцами, запотевали очки кружки, руки понемногу отогревались. И именно это простое человеческое тепло вдруг подрезало ее изнутри. Она ощутила, что еще немного – и начнет говорить все. Не только про ссору. Про месяцы. Про годы. Про унижение, которое нельзя предъявить как измену, потому что оно состоит из мелочей: из интонаций, из взгляда мимо, из усталого раздражения, из того, как тебя перестают замечать женщиной, а начинают воспринимать функцией.
– Он сказал, что со мной невозможно жить, – произнесла она.
Кирилл молчал.
Лена подняла на него глаза.
– И знаешь, что самое мерзкое? Не то, что сказал. А то, что сказал спокойно. Будто давно так думает. Будто просто сегодня наконец перестал притворяться.
– Андрей умеет говорить жестко.
Она сухо усмехнулась.
– Да нет. Он умеет говорить удобно. Жестко – это когда в лицо и честно. А у него все всегда так, чтобы потом можно было сделать вид, будто ты сама слишком чувствительная.
Кирилл сел напротив.
– Он тебя обидел.
– Нет, – сказала Лена и тут же покачала головой. – Это слишком маленькое слово. Обидеть можно соседку в очереди. А когда человек, с которым ты прожила десять лет, говорит, что рядом с тобой невозможно дышать, – это не обида.
Она замолчала, чувствуя, как дрожит подбородок.
– Он тебе изменяет, – добавила она через силу. – Или уже почти. Я не знаю. Но это есть. Я это чувствую.
Кирилл не двинулся. Только взгляд стал тяжелее.
– Он не признался?
– Нет. Конечно нет. Зачем? Это я у нас истеричка. А он усталый, хороший, рациональный мужчина.
– Лена…
– Не надо, – быстро сказала она. – Только не защищай его.
Кирилл опустил глаза в чашку.
– Я не защищаю.
И в этих трех словах было столько сдержанного, глухого знания, что Лена замерла.
– Ты что-то знаешь? – тихо спросила она.
Пауза длилась слишком долго.
– Нет, – сказал он наконец. – Ничего, что можно было бы назвать фактом.
– Но?
Он потер ладонью подбородок.
– Но последние месяцы он… другой.
– Какой?
– Такой, каким обычно бывают мужчины, когда внутри уже приняли решение, а вслух еще нет.
Лена долго смотрела на него.
Потом отвела взгляд.
– Значит, я не сошла с ума.
– Нет.
И это короткое «нет» подействовало сильнее, чем любые утешения. Потому что впервые за долгое время кто-то не списал ее ощущения на женскую драму. Не посоветовал успокоиться. Не предложил не накручивать себя. Просто подтвердил: ты видишь то, что есть.
От этого стало одновременно легче и больнее.