Сона Скофилд – После измены. Меня полюбил другой (страница 6)

Из кухни тянуло вчерашним остывшим ужином и чем-то металлическим —, вероятно, запахом воды и разбитой посуды, которую она так и не убрала. На полу у стены все еще лежали вещи Максима, собранные в полубессмысленной ночной злости: подушка, футболка, книга с ее заколкой вместо закладки, зарядка, пижама. Нелепая куча из предметов, которые еще вчера были частью их обычной жизни, а сегодня выглядели как улики.

Телефон лежал экраном вниз на журнальном столике. Алина некоторое время смотрела на него и не трогала, хотя уже знала: там будут сообщения от Максима. Извинения, оправдания, злость, попытки взять ситуацию под контроль – что угодно, кроме настоящего раскаяния.

Она медленно встала, поправила мятый подол платья и пошла в ванную. Лицо в зеркале было опухшим, сероватым, чужим. Волосы спутались. Под глазами залегли тени. Впервые за много лет она увидела себя не просто уставшей женщиной, а женщиной, с которой случилось нечто унизительное. И это ощущение ударило больнее, чем физический вид.

Не потому, что она стала некрасивой.

А потому, что на нее теперь будто смотрела сама судьба с вопросом: и что ты будешь делать дальше?

Алина открыла кран, долго умывалась ледяной водой и все равно не почувствовала свежести. В груди сидел тупой, тяжелый ком, который не растворялся ни водой, ни воздухом.

Когда она вышла на кухню, солнечный свет уже падал на стол, на вазу с тюльпанами, на две тарелки, одна из которых чудом уцелела, и на рыбу в форме, покрытую застывшей жирной пленкой. Вчера это был ужин для мужа. Сегодня – натюрморт из ее слепой веры.

Она выключила радио, которое ночью так и осталось тихо шипеть на кухне, и в квартире сразу стало еще тише. Почти торжественно. Как будто сам воздух ждал, когда она наконец откроет телефон.

Пятнадцать пропущенных вызовов.

Девять сообщений.

Первое: «Открой дверь. Нам надо поговорить».

Второе: «Я уехал. Пожалуйста, не накручивай себя до утра».

Алина усмехнулась без улыбки. Не накручивай себя. Будто измена мужа – это вопрос интерпретации, а не факта.

Третье: «Ты сама все усложнила этой сценой».

Четвертое: «Я не хотел, чтобы ты узнала так».

Пятое: «Давай поговорим спокойно. Взрослые люди решают такие вещи без истерик».

Шестое: «Утром буду дома».

Седьмое, отправленное уже глубокой ночью: «Не делай вид, что меня не существует».

Восьмое: «Ты тоже несешь ответственность за то, что между нами произошло».

И девятое, последнее, пришедшее под утро: «Я поднимусь через двадцать минут».

Алина перечитала все дважды. Внутри не было даже удивления. Только сухая, жгучая ясность. За всей этой словесной мишурой скрывалось одно простое желание: вернуть себе контроль. Заткнуть дыру в реальности так, чтобы все снова вращалось вокруг его удобства. Чтобы она не кричала, не выгоняла, не называла вещи своими именами. Чтобы стала разумной, взвешенной, цивилизованной женой, с которой можно обсудить его любовницу как временную сложность брака.

Она медленно опустила телефон на стол и вдруг поймала себя на странной мысли: если бы он сейчас написал что-то одно, по-настоящему честное – например, «Да, я предал тебя. Я трус. И ты имеешь право ненавидеть меня» – ей, возможно, стало бы чуть легче. Не потому, что она смогла бы простить. А потому, что хотя бы не пришлось бороться еще и за право на собственную боль.

Но Максим боролся не за нее.

Он боролся за то, чтобы не выглядеть чудовищем.

Звонок в дверь раздался ровно через двадцать минут.

Алина не вздрогнула. Она ждала.

В груди только сильнее натянулась тонкая болезненная струна.

Он позвонил еще раз. Потом коротко постучал – тем самым уверенным, привычным стуком хозяина дома, который вернулся к своей двери и не сомневается, что ему откроют.

Она подошла не сразу. Медленно, словно каждый шаг нужно было отдельно разрешить себе.

Глазок показал Максима. Тот же синий взгляд, та же знакомая фигура, только теперь на лице была небритая усталость, а в руках – ключи, которыми он, похоже, не воспользовался только потому, что в квартире изнутри был повернут замок. На нем было то же пальто, что вчера вечером. Значит, он и правда не ночевал дома.

Глупая деталь. Но именно она почему-то ударила особенно сильно.

Он увидел движение в глазке и сказал:

– Открывай.

Не «пожалуйста».

Не «Алина».

Не «нам надо».

Просто: открывай.

Она повернула замок.

Дверь открылась на ширину цепочки. Несколько секунд они смотрели друг на друга через эту узкую щель, как через трещину в прежней жизни.

– Сними цепочку, – сказал Максим тише.

– Зачем?

– Потому что я не буду разговаривать через дверь.

– А я не буду впускать тебя просто потому, что ты решил прийти.

Его лицо напряглось.

– Прекрати этот цирк.

Она почувствовала, как поднимается холодное бешенство.

– Цирк начался не здесь. И не мной.

Максим шумно выдохнул, провел ладонью по лицу и на секунду прикрыл глаза. Еще недавно этот жест вызывал у нее сочувствие – уставший, замотанный человек, которому тяжело. Сейчас он выглядел как прием. Как попытка показать ей: видишь, мне тоже непросто.

– Хорошо, – сказал он уже спокойнее. – Я понимаю, что ты злишься. Но нам правда нужно поговорить. Я не могу торчать на лестнице, как подросток, которого не пустили родители.

– Мог. Ночью у тебя это отлично получилось.

В его глазах мелькнула раздраженная вспышка.

– Ты специально сейчас хочешь меня задеть?

Алина посмотрела на него долго, почти устало.

– Нет, Максим. Я просто впервые говорю так, как есть.

Он отвел взгляд первым.

– Я был не у нее.

– Мне все равно.

– Не ври.

– Это не вранье. Это новое состояние. Мне действительно все равно, где ты был после того, как ушел от меня к ней.

Он сжал ключи в ладони так, что побелели костяшки.

– Сними цепочку.

Несколько секунд Алина раздумывала. Не потому, что боялась разговора. А потому, что чувствовала: как только он войдет в квартиру, в ее пространство, в их воздух, ей снова придется выдерживать не только слова, но и физическое присутствие человека, который разрушил все и теперь наверняка собирается объяснить это как-нибудь поприличнее.

Она сняла цепочку и открыла дверь шире.

Максим вошел почти сразу, не спрашивая разрешения, и от этого в Алине снова что-то болезненно дернулось. Он прошел в прихожую, поставил сумку на пол, бросил быстрый взгляд на свои вещи у стены и помрачнел.

– Очень по-взрослому, – произнес он.