Сона Скофилд – После измены. Меня полюбил другой (страница 5)
– Алина, открой.
Его голос сквозь дверь был приглушенным, но таким знакомым, что ее затошнило.
– Нам надо поговорить.
Она подошла вплотную, но не открыла.
– Нам надо было поговорить раньше.
– Не делай глупостей.
Она усмехнулась сквозь остатки слез.
– Глупости сегодня делала не я.
– Хватит драматизировать.
Эта фраза подействовала неожиданно отрезвляюще.
Вот он. Настоящий центр всего. Не ее боль, не разрушенный брак, не ложь длиной в месяцы. А его раздражение от того, что она не упростила ему жизнь. Не выслушала тихо. Не согласилась быть понимающей взрослой женщиной, перед которой можно цивилизованно оправдать измену.
– Уходи, Максим.
– Это мой дом.
– Сегодня – нет.
– Ты не можешь меня не пустить.
– Могу. И пущу только тогда, когда мне будет не страшно видеть тебя.
За дверью повисла тишина.
Потом он сказал уже другим тоном, ниже:
– Я не собирался, чтобы ты узнала так.
Алина закрыла глаза.
Не то чтобы я не собирался делать это.
Не то чтобы мне жаль.
А: я не собирался, чтобы ты узнала так.
– Потрясающе, – прошептала она. – Просто потрясающе.
– Послушай…
– Нет. Это ты слушай. Я сейчас не хочу видеть тебя. Я не хочу слышать, как ты объясняешь мне свою любовницу моими недостатками. Не хочу, чтобы ты заходил сюда с запахом ее духов, садился на наш диван и говорил, что все сложно. Уходи.
Он не ответил сразу.
– Ты пожалеешь, если мы сейчас не поговорим нормально, – произнес он наконец.
Угроза.
Почти незаметная, завуалированная, но угроза.
Алина вдруг почувствовала, как внутри нее поднимается не слезы, не слабость, а холодная, твердая ярость.
– Нет, Максим, – сказала она спокойно. – Пожалеешь ты. Но не сегодня. Сегодня ты просто уйдешь от двери квартиры, в которой тебя любили больше, чем ты заслуживал.
По ту сторону снова стало тихо.
Потом послышались шаги. Медленные, нехотя удаляющиеся.
Она стояла еще несколько минут, не двигаясь, пока лифт не увез его вниз.
И только тогда поняла, что действительно осталась одна.
Не на вечер.
Не до его звонка.
А по-настоящему одна в новой жизни, которая началась не с новой любви, не с вдохновения, не с красивого решения «выбрать себя», как любят писать в мотивационных цитатах. Она началась с грязной правды, разбитых бокалов и двери, которую она не открыла собственному мужу.
Алина пошла в спальню и остановилась на пороге.
Их кровать была застелена. Его пижама лежала на краю. На тумбочке – книга, которую он читал по вечерам, заложенная ее заколкой. Смешно. Даже в мелочах она присутствовала рядом с ним так, как будто имела значение.
Она сняла покрывало, затем резко сгребла его подушку, пижаму, зарядку, книгу, футболку, валявшуюся на кресле, и все это вынесла в коридор. Не потому, что знала, что будет дальше. Не потому, что приняла великое решение. А просто потому, что не могла лечь в постель, где все еще был он.
На кухне все так же пахло остывшим ужином.
Алина открыла холодильник, увидела чизкейк и захлопнула дверцу.
Потом выключила свет везде, кроме коридора, села на пол у стены, подтянув колени к груди, и так сидела очень долго – в полутьме, среди собранных мужских вещей, которые казались теперь чужими и ненужными.
Телефон молчал.
Она думала, что в такие минуты человек должен вспоминать лучшие моменты. Свадьбу. Первое свидание. Рождение мечт. Общее счастье. Но память была жестока – она начала подсовывать мелочи последних месяцев. Его раздражение на ее вопросы. Телефон экраном вниз. Вечные задержки. Новая рубашка, купленная «потому что надо выглядеть солиднее». Запах чужих духов, который она однажды почувствовала и решила, что показалось. Резкое «не начинай», когда она сказала, что между ними что-то не так. Усталость вместо нежности. Холод вместо обычного домашнего тепла.
Все было. Все сигналы были.
Просто любовь – это иногда самая изощренная форма слепоты.
Где-то под утро Алина все-таки поднялась и легла на диван в гостиной. Заснуть не получалось. Каждый раз, когда веки опускались, она видела ресторанное окно, синюю рубашку, его руку на столе, наклон головы, которым он слушал другую женщину. Это было не просто доказательство измены. Это было похищение того, что она считала своим миром.
На рассвете за окном посерело. Холодный городской свет начал осторожно заполнять комнату, делая все плоским и безжалостным. Алина смотрела в потолок и внезапно поняла очень простую вещь.
Вчера утром у нее был муж.
Сегодня утром у нее была правда.
И хотя правда ломала, жгла, унижала и вырывала почву из-под ног, в ней было что-то почти священное. Потому что ложь закончилась. Потому что больше не нужно было догадываться, терпеть, ждать, верить через силу. Что-то умерло. Но вместе с этим что-то и родилось – пока крошечное, больное, едва различимое.
Конец иллюзии.
А конец иллюзии – это всегда начало чего-то другого, даже если сейчас это другое выглядит как пустота.
Алина закрыла глаза и впервые за всю ночь не заплакала.
Она просто лежала в утренней серости, слушая собственное хриплое дыхание, и понимала: прежней жизни больше нет.
И прежней ее – тоже.
Глава 2. Предательство в собственном доме
Утро не принесло облегчения.
Алина проснулась не потому, что выспалась, а потому что тело больше не могло лежать в одном положении. Шея затекла, поясница ныла, во рту пересохло, а веки были тяжелыми, словно она всю ночь плакала не слезами, а песком. Несколько секунд она просто смотрела в потолок гостиной, не понимая, почему находится здесь, на диване, под тонким пледом, в одежде, в которой вчера вернулась из ресторана.
Потом память вернулась одним ударом.
Ресторан. Синяя рубашка. Женщина напротив. Шампанское. «Ты что здесь делаешь?» – как будто это она вторглась в его нормальный вечер. «Не истери». «У нас давно все сложно». «Это не случилось на пустом месте».
Алина резко села, и ее затошнило. Не от еды – она почти ничего не ела со вчерашнего утра. От правды, которая за ночь не изменилась. Не смягчилась. Не оказалась дурным сном.