Сона Скофилд – После измены. Меня полюбил другой (страница 4)
Она не остановилась.
Только когда вышла на улицу, холод ударил так сильно, что у нее дрогнули колени. Воздух показался ножом. Она дошла до ближайшей скамейки у ресторана и села, не чувствуя, что дерево мокрое. Дыхание сбилось. Сердце наконец-то вспомнило, как биться, и теперь колотилось так сильно, будто пыталось прорваться наружу.
Все.
Это случилось.
Не подозрение. Не страх. Не дурной сон.
Ее муж изменял ей несколько месяцев. И сейчас, через несколько метров, возможно, та женщина сидит в его машине и ждет, когда он вернется.
Алина согнулась, упершись локтями в колени, и впервые за весь вечер ее затрясло. Не плакалось – трясло. Мелко, мерзко, как бывает после аварии, когда человек еще стоит на ногах, но уже понимает, что удар был настоящим.
Кто-то вышел из ресторана. Она подняла голову и увидела Леру. Та стояла у ступенек, явно не решаясь подойти ближе, и все-таки подошла.
– Послушайте, – сказала она негромко. – Мне жаль, что так вышло.
Алина медленно поднялась.
– Вам жаль?
Лера опустила глаза.
– Я не знала, что он… что у вас все настолько…
– Настолько что? Настолько брак? Настолько жена?
– Он говорил, что вы давно вместе только формально.
Вот так.
Конечно.
Они всегда так говорят. Живем как соседи. Давно ничего нет. Она меня не понимает. Мы ради привычки. Я давно хотел уйти. Я несчастлив. Ты особенная. Только ты меня чувствуешь.
Банальные, тухлые, унизительные фразы, на которых строятся чужие романы и рушатся семьи.
– А вы поверили? – спросила Алина.
Лера выдержала паузу.
– Я не обязана перед вами оправдываться.
– Нет, – кивнула Алина. – Не обязаны. Как и я не обязана быть великодушной.
Они стояли друг напротив друга под холодным светом вывески. Молодая красивая любовница и жена, которая еще час назад ставила запекаться рыбу к ужину. Какая нелепая сцена. Как будто ее жизнь изнутри вдруг стала дешевым сериалом, который она сама бы никогда не стала смотреть.
– Забирайте его, – сказала Алина неожиданно даже для себя. – Раз он так сильно страдал в браке, избавьте его от мучений.
Лера вспыхнула.
– Вы сейчас несправедливы.
– Несправедливо – это когда муж изменяет тебе месяцами и потом говорит, что ты устраиваешь сцену. Все остальное – уже детали.
Она обошла женщину и пошла к дороге.
Максим выбежал через минуту, но Алина уже садилась в такси. Он дернул дверь, прежде чем водитель успел тронуться.
– Нам нужно поговорить.
– Убери руку.
– Не веди себя как ребенок.
Она повернулась к нему, и, видимо, в ее взгляде было что-то такое, что он действительно отпустил.
– Домой не приезжай сегодня, – сказала она.
– Это и мой дом тоже.
– Тогда впервые за долгое время вспомни, что это был и мой.
Водитель тронулся.
Максим остался на тротуаре, под огнями ресторана, растерянный и злой. Не убитый горем. Не сокрушенный тем, что разрушил. Просто человек, которому резко стало неудобно.
Алина откинулась на сиденье и закрыла глаза.
Ехать домой оказалось страшнее, чем ловить его на измене.
Потому что там был их дом. Их вещи. Их совместная жизнь, застывшая в предметах. Пиджак Максима на спинке стула. Его кроссовки у двери. Бритва в ванной. Кружка, из которой он пил кофе по утрам. Зарядка на тумбочке. Подушка, пахнущая его шампунем. Тысячи следов человека, который, как оказалось, давно жил двойной жизнью.
Квартира встретила ее тишиной и легким запахом рыбы, которую она так и не подала на стол.
На кухне все осталось как было. Две тарелки. Бокалы. Ваза с тюльпанами. Салат под пленкой. Запеченная рыба, уже остывшая и тусклая под верхним светом. И этот вид вдруг ударил по ней сильнее, чем ресторан. Потому что здесь было видно не только предательство, но и ее любовь. Ее старание. Ее желание сохранить. Ее вера в обычный совместный вечер.
Алина медленно сняла пальто. Туфли. Прошла к столу и долго смотрела на две тарелки. Потом взяла одну и с такой силой швырнула в раковину, что та разбилась на три крупных осколка. Звук резанул воздух.
Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на белые куски фарфора.
Потом разбила второй бокал.
Потом второй.
После этого в кухне стало очень тихо.
Алина опустилась на пол прямо у раковины, среди осколков, и наконец заплакала.
Не красиво. Не сдержанно. Не как в фильмах. Ее буквально выворачивало от рыданий, и в какой-то момент она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Из глаз текло так сильно, что перед ней все расплывалось в молочной дымке. Она плакала о фотографии в телефоне. О шампанском. О его лице. О слове «истеришь». О том, как он сказал любовнице «подожди в машине». О всех вечерах, когда она ждала его дома, пока он, возможно, ехал от другой. О себе – униженной, обманутой, все еще любящей того, кто уже давно не берег ее любовь.
Плакала долго. Пока не заболело горло. Пока тело не обмякло от усталости.
Когда слезы немного схлынули, она поднялась, опираясь на столешницу, и пошла в ванную умыться. Из зеркала на нее смотрело лицо с размазанной тушью, опухшими веками и таким выражением, какого она у себя никогда не видела. Не просто боль. Разрушение.
Телефон снова завибрировал.
Максим.
Она не открыла.
Снова.
Потом еще.
Потом сообщение:
Алина замерла.
Несколько секунд она просто смотрела на экран, а потом медленно пошла к входной двери. За ней действительно слышались шаги. Он был там. Уже здесь. Как всегда, пришел домой. Будто дом – место, где его обязаны принять даже после того, как он пришел с чужого ужина.
Он позвонил.
Один раз.
Второй.
Третий.