Сона Скофилд – После измены. Меня полюбил другой (страница 3)

Он сжал челюсти.

– У нас давно все сложно, Алина.

Ответ был хуже, чем «да».

Потому что в нем уже была попытка переложить часть грязи на нее.

– Это не ответ.

– Хорошо, – процедил он. – Да. Если тебе так проще. Да. Но это не случилось на пустом месте.

У нее в груди будто разлили кипяток.

Вот оно.

Не «я виноват».

Не «прости».

Не «я подонок».

А: это не случилось на пустом месте.

Как удобно. Как по-мужски трусливо. Как знакомо, наверное, тысячам женщин, которые слышали похожее: ты стала холодной, ты растворилась в быте, ты перестала за собой следить, ты не слышала меня, между нами все уже было не так.

Предательство всегда ищет интеллигентную упаковку.

– На пустом месте? – переспросила она. – Я правильно понимаю: ты сейчас объясняешь мне, что у тебя любовница, потому что у нас были сложности?

– Не переворачивай.

– Я? Переворачиваю?

Он шумно выдохнул, словно это она вытащила его из дома, заставила врать про деловую встречу, сесть с другой женщиной за шампанское и теперь еще утомляла своими эмоциями.

– Давай по-взрослому, – сказал он. – Мы уже давно живем как соседи.

– Правда? И когда ты успел мне об этом сообщить? Между моим ужином для тебя и твоей любовницей?

– Перестань истерить.

Это слово добило окончательно.

Истерить.

Не плакать от боли. Не реагировать на предательство. Не иметь право на шок. А истерить. Удобное слово, чтобы сделать женщину не жертвой, а проблемой.

Алина выпрямилась. На удивление, слез не было. Только внутри появилась сухая, почти режущая ясность. Как будто боль достигла такого предела, за которым превращается в лед.

– Знаешь что, – сказала она. – Самое страшное даже не то, что ты мне изменяешь. Самое страшное, что ты стоишь сейчас передо мной и говоришь так, будто это я испортила тебе вечер.

Он промолчал.

И в этом молчании было признание куда большее, чем любое «да».

Она посмотрела на его лицо – знакомое до каждой мелочи. На морщинку у губ, которая появлялась, когда он раздражался. На темную щетину к вечеру. На тот самый профиль, который она когда-то любила рисовать глазами в полутьме спальни. Сколько раз она целовала эти скулы? Сколько раз ждала его с работы, волновалась, когда он задерживался, покупала ему лекарства, когда он болел, гладила рубашки, слушала его усталость, верила в него больше, чем в себя?

И вот итог.

Не трагический любовный разговор. Не крушение на двоих. А мужчина, который боится не ранить жену, а потерять лицо.

– Давно? – повторила она.

Максим поморщился.

– Какая разница?

– Для меня есть.

Он посмотрел куда-то мимо нее.

– Несколько месяцев.

Несколько месяцев.

Несколько месяцев она спала рядом с ним.

Несколько месяцев он возвращался домой после другой.

Несколько месяцев он говорил «устал», «не сегодня», «у меня голова занята работой», «ты все выдумываешь», когда ей казалось, что он отдаляется.

Несколько месяцев она пыталась спасти брак одна, не зная, что спасать уже нечего.

Алина почувствовала легкую тошноту.

– И ты собирался продолжать делать вид, что ничего не происходит?

– Я не знал, как сказать.

– Какая благородная проблема.

– Хватит, – сказал он уже жестче. – Ты хочешь сейчас сделать меня чудовищем, но у нас и правда давно все было плохо. Ты это знаешь.

– Нет, Максим. У нас было плохо, потому что ты молчал. Потому что ты врал. Потому что вместо разговора ты нашел себе другую женщину.

– Не только поэтому.

Она вдруг устала. Не эмоционально – телом. Ноги сделались тяжелыми, плечи обмякли, будто на них резко положили все прожитые с ним годы. Спорить, доказывать, вытаскивать из него хотя бы крупицу честности – все это внезапно стало казаться унизительным.

Зачем?

Чтобы он понял глубину своей вины?

Он и так все понимал. Просто это не было для него главным.

– Я поеду домой, – сказала она.

Максим нахмурился, словно только сейчас вспомнил, что у их поступков есть последствия, которые придется таскать не только по ресторанам, но и по коридорам собственной квартиры.

– Дома поговорим.

– Нет. Ты поговоришь. А я, возможно, послушаю. Если захочу.

– Алина…

Она подняла руку.

– Не надо. Ни сейчас, ни по пути, ни дома не говори мне, что «так получилось». Не рассказывай, как тебе было сложно. Не объясняй, что ты запутался. Ты не запутался. Ты выбрал. Несколько месяцев подряд.

У него дернулся рот. Наверное, он хотел сказать что-то резкое. Может, обвинить ее в холодности. Может, напомнить про «давно чужие». Может, уцепиться за любую удобную формулировку, которая сделала бы его не подлецом, а человеком в сложной жизненной ситуации. Но она не дала.

– И еще, – добавила Алина, глядя ему прямо в глаза. – Не смей приходить домой как ни в чем не бывало.

Она развернулась и пошла к выходу.

Сзади он окликнул:

– Алина, стой.