Сона Скофилд – После измены. Меня полюбил другой (страница 17)
– Нет, подожди. Ты как? Ты одна сейчас?
– Одна.
– Мне приехать?
Алина хотела сказать «не надо». Но в горле вдруг сжалось. Ей было тридцать пять. Она уже давно жила отдельно, сама решала бытовые и взрослые вопросы, делала вид, что умеет справляться с жизнью. Но в этот момент внутри нее поднялась такая детская, голая усталость, что отрицать ее было бессмысленно.
– Приезжай, – сказала она тихо.
Мать приехала через час с пакетом продуктов и лицом человека, который уже по дороге успел тысячу раз прожить за дочь весь этот ужас и при этом еще не знает, как именно ему правильно отреагировать.
Она обняла Алину на пороге, долго не отпускала, потом сняла пальто и сразу пошла на кухню, как будто любая катастрофа в русской семье сначала должна пройти через чайник, чашки и еду.
– Ты хоть что-нибудь ела? – спросила мать.
– Немного.
– Это не еда. Я привезла бульон, котлеты и сырники. Хоть что-то должно быть в холодильнике, кроме воздуха и слез.
Эта фраза в ее исполнении прозвучала бы почти комично в любой другой день. Сегодня – спасительно.
Пока мать хлопотала у плиты, Алина сидела за столом и смотрела, как знакомые материнские движения заполняют кухню человеческим присутствием. Как она ставит сумку, развязывает пакет, проверяет, чистая ли сковородка, подогревает бульон, вытирает стол, хотя он и так вытерт. Мир, где мать занята делом, всегда казался Алине устойчивее.
– Рассказывай все, – сказала мать, наливая ей бульон.
И Алина снова рассказала. Уже третий раз за двое суток. С каждым новым пересказом история не становилась легче, но менялась. Из сырого, рвущего шока превращалась в факты. А факты, какими бы страшными ни были, иногда держать проще, чем бесформенный ужас.
Мать слушала молча. Только все сильнее поджимала губы.
Когда Алина договорила, она долго смотрела в чашку, потом сказала:
– Я думала, он не такой.
Алина горько улыбнулась.
– Я тоже.
– И что он теперь? Просит прощения?
Этот вопрос заставил ее ненадолго задуматься.
Просил ли Максим прощения? Формально – почти нет. Он сожалел о форме, о сцене, о том, что она узнала именно так, о трудностях в браке, о кризисе. Но не о сути. Не по-настоящему.
– Нет, – сказала Алина. – Он скорее пытается объяснить, почему так вышло.
Мать медленно кивнула. В ее глазах мелькнуло что-то темное, знакомое Алине с детства – то самое выражение, которое появлялось, когда кто-то делал больно ее ребенку, а она уже ничего не могла отменить, только ненавидеть сам факт.
– Значит, трус, – сказала она.
И Алина снова почувствовала странное облегчение. Ей не нужно было сегодня слышать мудрые женские речи про сохранение семьи любой ценой. Не нужно было слышать «мужики оступаются» и «все можно пережить». Ей нужно было, чтобы хотя бы кто-то назвал подлость подлостью.
– Я боюсь, мама, – выдохнула она, глядя в стол. – Не его даже. А всего. Слова «развод». Что люди узнают. Что начнут жалеть. Что я сама… не знаю, как жить дальше.
Мать села напротив.
– Бояться нормально. Знаешь, что ненормально? Оставаться там, где тебя предали, только потому, что страшно выйти.
Алина подняла глаза.
– Ты так говоришь, будто это просто.
Мать вздохнула.
– Нет. Я как раз говорю, потому что это сложно. Очень. Развод – это не свобода в красивом пальто, как любят писать в этих женских статьях. Это боль, бумаги, пустая квартира, вопросы родственников, одиночество по вечерам. Это как похороны, только человек жив и иногда еще пишет тебе сообщения про организацию вещей.
У Алины по спине прошел холодок.
Да.
Именно так.
Похороны.
Не любви даже – любовь, к сожалению, часто умирает не сразу. А того мира, в котором ты жила. Общего будущего. Своей идентичности. Даже самых бытовых деталей: кто вынесет мусор, кто забронирует отпуск, кому пожаловаться на давление, с кем молча пить кофе утром.
Развод – это похороны не человека, а вашей версии жизни.
И от этой мысли все внутри заболело с новой силой.
Мать коснулась ее руки.
– Ты пока не обязана быть сильной, поняла? Не обязана выглядеть гордо. Не обязана немедленно все решить. У тебя еще будет время на документы и решения. Сейчас твоя задача – не дать себе убедить, что это пустяк и что надо просто потерпеть.
Алина кивнула.
После обеда мать осталась еще на несколько часов. Она проверила, есть ли у Алины еда, заставила ее сменить постельное белье, потому что «нельзя лежать на простынях, в которых ты двое суток плачешь», рассортировала лекарства в аптечке и даже протерла зеркало в прихожей. Эти мелкие действия казались почти нелепыми на фоне происходящего, но именно в них была жизнь. Ритм. Дыхание. Напоминание, что мир не обязан состоять только из боли.
Перед уходом мать задержалась в дверях.
– Ты скажешь отцу сама или мне?
Алина поморщилась.
Отец.
Он не был жестким человеком, но в теме брака и развода мыслил прямолинейно. Мог вспыхнуть, мог захотеть «поговорить по-мужски» с Максимом, мог сказать что-нибудь убийственно простое вроде:
– Скажи ты, – тихо попросила она.
Мать кивнула.
– Ладно. И еще. Если он начнет приезжать и снова тебе рассказывать про сложный период, ты мне звони. Я не для того тебя рожала, чтобы какой-то мужчина теперь делал из тебя виноватую за свою грязь.
Когда за ней закрылась дверь, квартира снова стала пустой. Но не такой мертвой, как утром. В ней будто осталось немного материнского тепла – запах бульона, перестеленная кровать, кружка в раковине, чуть сдвинутый стул. Следы присутствия, которое не лгало.
Алина села на диван и впервые за день открыла ноутбук.
Это было страшно. Потому что пока не открываешь браузер и не пишешь «как подать на развод», все еще можно делать вид, что ты просто переживаешь очень тяжелый семейный кризис. Но стоит только начать искать – и абстрактный ужас становится маршрутом.
Она открыла страницу с юридической информацией, потом другую, потом третью. Читала механически, почти ничего не понимая с первого раза. Суд. Заявление. Раздел имущества. Сроки. Документы. Свидетельство о браке. Если нет детей – проще. Если есть общая квартира – сложнее. Нотариусы. Госпошлина.
Каждое слово отдавало металлическим привкусом.
Как будто она читала инструкцию по собственному вскрытию.
Через двадцать минут глаза начали слезиться. Алина захлопнула ноутбук.
Нет.
Сегодня она не может стать женщиной, которая хладнокровно изучает бракоразводный процесс. Сегодня она еще женщина, которая помнит, как одиннадцать лет назад покупала платье на свою свадьбу и думала, что делает это один раз в жизни.
Телефон снова ожил.
Максим.
На этот раз не сообщение – звонок.
Она смотрела на экран, пока он вибрировал, и не брала. Но он позвонил снова. И снова. На третий раз Алина ответила.