Сона Скофилд – После измены. Меня полюбил другой (страница 19)
– Понял.
И еще одна.
– Ты как?
От этого почти мужского, угловатого вопроса, в котором было слишком много невыраженного, у Алины защипало глаза.
– Плохо.
– Это нормально, – сказал отец после секундной заминки. – Плохо – это нормально. Ты не обязана сейчас держаться.
Она невольно улыбнулась сквозь слезы. Все вокруг, оказывается, в последние сутки только и делали, что разрешали ей не быть сильной. А она столько лет жила так, будто на силу есть постоянная подписка.
– Ты не поедешь к нему? – спросила она вдруг.
Отец усмехнулся без радости.
– Очень хочется. Но не поеду. Ты взрослая. И это твоя жизнь. Я могу только быть рядом.
В его устах это значило много.
– Спасибо, пап.
– Одно скажу. Не унижай себя, ладно? Что бы ты ни решила потом, не соглашайся на роль запасного аэродрома. Мужик либо в браке, либо нет. Все остальное – трусость.
После разговора Алина долго смотрела в темнеющее окно.
Странно, как много в мире оказывается простых, ясных формулировок, когда тебя перестают убеждать, что жизнь сложнее морали. Иногда да, сложнее. Но иногда все действительно сводится к элементарному: один человек оказался честным, другой нет. Один выбрал говорить, другой – скрывать. Один вышел из брака через предательство, другой только теперь разгребает руины.
На следующий день ей пришлось выйти из дома.
До этого два дня квартира была одновременно убежищем и ловушкой. Но теперь закончился хлеб, молоко, шампунь, и сидеть внутри собственного горя безвылазно становилось опасно. Боль любит закрытые помещения. Там она звучит громче.
Алина оделась медленно, почти механически. Темные джинсы, свитер, пальто. Немного тонального крема, чтобы лицо не выглядело так, будто ее несколько ночей били изнутри. Волосы в низкий хвост. Обычная городская броня.
На улице был влажный, серый день. Люди шли по своим делам, держали стаканчики кофе, разговаривали по телефону, тащили пакеты из магазина. Удивительно, как мир спокойно несет чужое горе, даже не притормаживая.
В супермаркете Алина сначала шла как в тумане. Брала продукты по памяти, не по желанию. Хлеб. Яйца. Молоко. Йогурт. В какой-то момент рука автоматически потянулась за тем сортом кофе, который любил Максим, и она замерла. Пальцы уже обхватили пачку.
Потом медленно поставила ее обратно.
Сердце кольнуло так, будто она только что предала кого-то сама.
Нет, не его.
Себя прежнюю.
Ту, для которой его вкусы были встроены в карту каждого магазина.
На кассе женщина перед ней покупала детское питание, виноград и красное вино. За ней мужчина лет сорока выбирал жвачку у стойки. Кассирша пробивала товары с усталым безразличием. Обычный день. Обычный чек. Обычная очередь. А Алине хотелось вдруг закричать: вы не понимаете, у меня умерла жизнь, которую я считала своей.
Но, конечно, никто бы этого не услышал.
И не должен был.
На обратном пути она зашла в кофейню и впервые за несколько дней села одна не у себя дома. Просто за маленький столик у окна, с кружкой слишком горячего американо. Сидела и смотрела, как за стеклом текут люди. И именно там, среди чужих пальто и улицы, ей пришла мысль, от которой перехватило дыхание.
Она оплакивает не только Максима.
Она оплакивает себя рядом с ним.
Женщину, которая просыпалась по утрам в уверенности, что ее брак реален. Женщину, которая строила планы на лето, думала о ремонте, выбирала ужины, откладывала деньги, переживала, что муж устает. Женщину, которая жила внутри конструкции «мы» и принимала ее как фундамент.
Этой женщины больше нет.
Вот почему так больно.
Потому что развод – это правда похороны.
Ты стоишь не только над телом любви. Ты стоишь над телом собственной прежней жизни. И иногда даже не знаешь, по кому именно плачешь сильнее.
Когда Алина вернулась домой, в подъезде пахло сыростью и чьим-то ужином. Она вошла в квартиру, поставила пакеты на кухню и вдруг поняла, что не хочет тишины.
Включила музыку. Тихо. Без разбору. Просто чтобы в доме был не только ее внутренний монолог.
Разобрала продукты. Достала новый пакет молока. Поставила хлеб. И внезапно заметила, что делает все немного иначе. По-другому раскладывает полки, не оставляет место под его любимый соус, не покупает продукты «на двоих». Эти маленькие перестройки были почти незаметны, но каждая из них говорила: дом уже учится жить без него.
К вечеру Лена снова написала:
Алина подумала и впервые ответила не «плохо» и не «не знаю».
Лена ответила почти сразу:
Алина невольно усмехнулась. Жестко, но точно.
Поздно вечером Максим снова написал:
Ни вопроса. Ни просьбы. Ни «можно?».
Только констатация.
Она посмотрела на экран и ощутила вдруг не боль, а усталую ярость. Он все еще обращался с пространством их жизни как с местом, куда можно войти по праву, взять нужное и уйти. Как будто их реальность не разломана, а просто временно неприятна.
Алина открыла ящик в кабинете, нашла документы и долго держала их в руках. Потом написала:
Ответ пришел быстро:
Она посмотрела на эти два слова и ощутила внутри какую-то почти ледяную ясность.
Нет.
Не перегибает.
Просто больше не дает.
Раньше, возможно, дала бы. Вошел бы, походил по комнатам, взял папку, зацепился за разговор, надавил бы на общие воспоминания, на разум, на усталость, на ее привычную мягкость. А потом снова ушел бы, оставив после себя разодранный воздух и ощущение, что у него по-прежнему есть доступ к ее боли.
Теперь – нет.
Она ответила:
И отключила телефон.
Ночью сон пришел не сразу. Алина долго лежала в темноте и слушала дом. За окном проехала мусорная машина. Где-то наверху лаяла собака. Соседи уронили что-то тяжелое. Жизнь жила.