Сона Скофилд – После измены. Меня полюбил другой (страница 16)
Алина закрыла глаза.
– Он ушел.
На том конце повисла пауза.
– А ты?
Она подумала.
– Не знаю. Но, кажется… кажется, я осталась.
Лена тихо выдохнула.
– Это уже очень много.
Когда разговор закончился, Алина еще долго лежала неподвижно. За окном густел вечер. Где-то внизу смеялись подростки. Соседи включили музыку. Машина во дворе долго не могла припарковаться и раздраженно сигналить. Мир продолжал жить, словно ничего особенного не случилось.
А для нее случилось все.
Она медленно повернулась на бок, посмотрела на пустое место в шкафу и вдруг ясно поняла: развод начинается не в суде. Не в бумагах. Не в печати. Он начинается в тот момент, когда женщина впервые без внутренней лжи говорит мужчине: я больше не твоя жена.
И сегодня она это сказала.
Не идеально.
Не без страха.
Не без боли.
Но сказала.
И назад взять уже не могла.
Глава 4. Развод – это тоже похороны
Первое утро без Максима оказалось не громким.
Не было эффекта опустевшего дома, как в фильмах, где камера медленно показывает одинокую чашку, незастеленную кровать и женщину, смотрящую в окно с трагически красивым лицом. Настоящая пустота пришла иначе. Тише. Подлее. Она пряталась в мелочах, в тех местах, где раньше жила привычка.
Алина проснулась еще до будильника и первые несколько секунд не могла понять, почему так странно лежит на кровати – почти по диагонали, не на своей стороне, а ближе к середине. Потом вспомнила.
Потому что второй половины больше не было.
Она резко открыла глаза и сразу почувствовала эту новую реальность не мыслью, а телом. Простыня рядом была холодной. Воздух в комнате – неподвижным. В шкафу справа зияло освобожденное место, где еще вчера висели его рубашки. На тумбочке не было книги Максима и зарядки. Даже тишина стала другой – не совместной, утренней, привычной, а раздельной.
Алина медленно села на кровати.
На секунду ей захотелось сделать что-то абсурдное: позвать его. Просто по инерции. Как звала раньше, когда он засыпал в душе, когда забывал телефон на кухне, когда нужно было спросить, будет ли он завтракать дома. Эта потребность, бесполезная и унизительная, вспыхнула автоматически и тут же отозвалась тупой болью под ребрами.
Она больше не имела права на автоматизм.
Теперь любое утро начиналось с того, что сначала нужно вспомнить: ты одна.
И только потом вставать.
На кухне было чисто. Слишком чисто. Вчера вечером, после того как Максим ушел, Алина почти с маниакальной тщательностью домыла все поверхности, выбросила остатки еды, перетерла плиту, поменяла полотенца, вымыла пол. Не потому, что любила стерильность. А потому, что ей нужно было вымыть из квартиры хотя бы следы последнего общего вечера.
Но чистота тоже оказалась ловушкой.
Теперь кухня выглядела как витрина чужой жизни – аккуратная, светлая, почти красивая. И только она знала, что здесь пахло не уютом, а концом.
Алина поставила чайник, машинально достала две кружки и только потом замерла, глядя на них.
Две.
Руки сами взяли вторую.
Она смотрела на нее долго, потом медленно поставила обратно в шкаф.
Одна.
Такие моменты были хуже слез. В них не было взрыва. Только маленькое, унизительное признание того, насколько глубоко другой человек вплетен в твою нервную систему.
Пока чайник шумел, телефон завибрировал. Сообщение от Максима.
Ни приветствия. Ни извинения. Ни даже вопроса, как она.
Только организация.
Как будто они делили не сломанный брак, а парковочное место.
Алина прочитала, и в груди снова шевельнулось нечто двойственное – боль и холодное раздражение. Еще неделю назад такой деловой, собранный тон показался бы ей надежным. Мужчина держит ситуацию под контролем, решает вопросы, не суетится. Сейчас в этом тоне было только одно: он снова пытался перескочить через глубину катастрофы сразу к логистике. Чтобы не смотреть вниз.
Она не ответила.
Сделала чай. Отпила глоток. И неожиданно расплакалась.
Не сильно. Не как в первые сутки. Это были тихие, злые слезы – из-за кружки, из-за его сообщения, из-за того, что в мире, где все должно было рассыпаться на куски, ей все равно нужно думать, кто заберет остаток вещей и как жить дальше с человеком, который все еще разговаривает с ней так, будто у него случился просто неприятный семейный конфликт.
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонила мать.
Алина закрыла глаза.
Она не говорила ей ничего. Но матери обладают странным шестым чувством на дочерние сломы – особенно когда те пытаются молчать слишком старательно.
Она взяла трубку.
– Доброе утро, доча, – бодро сказала мать. – Ты что-то вчера не ответила на мое сообщение. У вас все нормально?
И вот тут Алина поняла, что есть вопросы, на которые невозможно отвечать постепенно. Нельзя начать издалека, подготовить, смягчить, обернуть. Некоторые слова приходится произносить сразу, как будто вырываешь зуб.
– Мы с Максимом разводимся, – сказала она.
На том конце воцарилась тишина.
Потом мать выдохнула:
– Что?
– Он мне изменил.
Снова тишина. Более долгая. Такая, что Алина почти видела, как мать сидит у себя на кухне, сжимает телефон и быстро пересобирает мир, в котором ее дочь была замужем за приличным, успешным, спокойным мужчиной.
– Ты уверена? – спросила она наконец.
Алина горько усмехнулась про себя. Второй человек за два дня задавал тот же вопрос. И она прекрасно понимала почему. Пока слово «измена» не подкреплено собственными глазами, мозг ищет любую щель, любой шанс, что все не так страшно.
– Да, мама. Я видела его с ней сама.
Мать шумно вдохнула.
– Господи… И что теперь?
Вот он. Главный вопрос, преследующий всех женщин сразу после катастрофы. Не «как ты?», а «что теперь?» – как будто чувства можно поставить в сторону и перейти к схеме действий.
Но мать тут же спохватилась: