Сона Скофилд – Он оставил в живых только одну улику-меня (страница 11)
Вот он.
Не абстрактный хвост.
Не санитарный блок вообще.
Конкретный лист.
Четырнадцать-Б.
Именно его не хватало.
Самого важного.
Именно такие сухие, невзрачные формулировки потом годами убивают людей второй раз. Не криком. Не приговором. Отсутствием одного-единственного листа, без которого вся остальная история складывается уже не так.
Я открыла карточку состава еще раз.
Лист 14-Б.
Пояснение по внутренней перепроверке маршрута.
Отсутствует.
Это могло означать все что угодно.
Маршрут техники.
Маршрут допусков.
Маршрут движения по объекту.
Но одно уже было ясно: именно он, этот лист, исчез из основного пакета.
А значит, официальная версия аварии опиралась на дело, из которого выдернули самое важное пояснение по маршруту.
Я смотрела в экран так долго, что не заметила, как рядом кто-то остановился.
– Нашли что-то любопытное?
Голос Воронцова прозвучал тихо.
Неожиданно близко.
Я резко повернула голову.
Он стоял у соседнего терминала в темном костюме, без пальто, будто вообще не выходил из этого здания со вчерашнего дня. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Но в глазах – то напряженное внимание, которое я уже начала распознавать. Он знал, что именно я сейчас вижу.
– Вы любите подкрадываться к людям в архивах? – спросила я.
– Нет. Только к тем, кто не слышит шагов из-за слишком важной строки в реестре.
– Приятно знать, что вы следите не только за документами.
– За документами как раз проще.
Он подошел ближе.
Остановился так, чтобы видеть экран.
Я не закрыла карточку.
Не потому, что смелая.
Потому что уже поздно было делать вид, будто между нами все еще идет невинная игра в формальности.
– Лист четырнадцать-Б, – произнес он.
Не вопрос.
Не удивление.
Констатация.
– Да.
– И вы уже решили, что именно в нем было.
– Нет. Но уверена, что это было важнее остального пакета.
Он опустил взгляд на распечатку у меня на столе.
– Правильный вывод.
Я посмотрела на него прямо.
– Вы знали, что я дойду до этого сегодня.
Он выдержал мой взгляд.
– Да.
– И все равно дали доступ.
– Да.
– Почему?
Вот здесь он наконец отвел глаза. Не в сторону окна, как вчера в кабинете. На сам экран. На серую строку, в которой отсутствующий лист выглядел страшнее открытого обвинения.
– Потому что вам все равно пришлось бы это увидеть, – сказал он. – А я предпочел, чтобы вы увидели это не случайно.
– Какая забота.
– Нет. Скорее попытка не опоздать еще раз.
Эта фраза ударила так же точно, как и все, что он произносил, когда речь заходила о прошлом. Не оправдание. Не просьба. Просто тяжелое, взрослое признание того, что время для правильных решений у него уже однажды кончилось раньше, чем он успел понять цену промедления.
– Что было в листе 14-Б? – спросила я.
Он посмотрел на меня.
Молчал секунду.
Потом сказал:
– Не здесь.
– Конечно.
– Валерия.
– Нет. Вы не можете приходить, класть мне на стол перечень по делу моего брата, давать доступ к санитарному хвосту, стоять у меня за спиной, пока я дохожу до отсутствующего листа, а потом снова играть в “не здесь”.
Голос у меня был ровный.
Почти слишком ровный.
И именно это, кажется, подействовало на него сильнее, чем если бы я сорвалась.