Сона Скофилд – Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом (страница 9)
– Проходи, – сказала я.
Он кивнул и пошел за мной на кухню.
Я не предложила чай. Он не попросил. Мы оба, кажется, понимали, что пришел он не за этим.
Глеб остановился у стола, но не сел сразу. Сначала посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно для просто знакомого мужчины. Так смотрят, когда пытаются решить, сколько правды человек способен выдержать прямо сейчас.
– Ты плохо выглядишь, – сказал он наконец.
Я усмехнулась.
– Спасибо.
– Я не это имел в виду.
– Я знаю.
Он сел. Я осталась стоять.
Мне не хотелось принимать позу, в которой со мной можно разговаривать мягко. Стоя человек злее, собраннее, опаснее. А мне нужно было быть опасной хотя бы для себя самой, чтобы не расплакаться раньше времени.
– Говори, – сказала я.
Он медленно выдохнул, переплел пальцы.
– Ты уже что-то знаешь?
Я посмотрела на него и впервые за эти дни почувствовала почти физическую ненависть.
Не к нему одному. Ко всей этой мужской системе недосказанности. К этим осторожным формулировкам. К этим фразам с краю.
Мужчины всегда пытаются оставить себе коридор для отступления даже в момент чужой боли.
– А ты? – спросила я. – Ты уже что-то знаешь?
Он выдержал мой взгляд.
– Да.
Вот так.
Одно слово.
Спокойное. Тяжелое. Честное.
И я вдруг поняла, что до этой секунды еще продолжала где-то глубоко внутри надеяться, что все-таки ошибаюсь. Что номерок из кармана – случайность. Что лицо женщины в химчистке – мое воображение. Что звонок Глеба – просто странное совпадение.
Нет.
Не ошибалась.
И если бы он сейчас начал юлить, смягчать, говорить “не все так однозначно”, я бы, наверное, вышвырнула его из дома.
Но он сказал просто: да.
– Давно? – спросила я.
– Не знаю точно, как давно у них это началось.
У них.
Слово ударило так, что я впервые за разговор оперлась ладонью о спинку стула.
Значит, не интрижка, не один вечер, не “пьяная ошибка”, которой мужчины так любят объяснять свое дерьмо.
У них.
Форма существования. Почти грамматика другой жизни.
– Я не об этом спросила, – сказала я. – Давно ты знаешь?
Он опустил глаза на секунду.
– Несколько недель.
Я засмеялась.
Не громко. Безрадостно. Так смеются женщины, которым наконец приносят правду, но приносят ее уже почти после похорон.
– Несколько недель, – повторила я. – Какая точность.
– Марина…
– Нет, подожди. Дай я правильно пойму. Несколько недель ты знал, что мой муж мне изменяет, и молчал?
– Я не знал наверняка сначала.
– А потом?
– Потом знал.
– И молчал.
Он поднял голову.
– Да.
Вот это было уже почти невыносимо.
Не ложь – правда. Слишком прямая, слишком поздняя, слишком мужская в своей уверенности, что честность в последний момент еще может выглядеть достойно.
Я села напротив него, потому что ноги вдруг стали ватными.
– Почему?
Глеб провел ладонью по лицу. Медленно, будто заранее устал от этого разговора.
– Потому что это был не мой брак.
– Какая удобная формулировка.
– Это не формулировка, это факт.
– Нет, Глеб. Факт в другом. Ты выбрал молчать. Вот факт.
Он не спорил.
И это бесило еще сильнее.
Если человек оправдывается – его хотя бы можно атаковать. А когда он принимает удар молча, приходится слышать себя слишком ясно.
– Ты его прикрывал? – спросила я.
– Нет.
– Врал за него?
– Нет.