Сона Скофилд – Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом (страница 10)
– Предупреждал?
– Нет.
– Тогда что именно ты делал все эти недели? Думал о мужской этике?
Он впервые за весь разговор чуть жестче посмотрел на меня.
– Я пытался решить, что вообще имею право делать.
– А сейчас решил?
– Да.
– Почему?
Он ответил не сразу.
– Потому что вчера увидел твое лицо.
И от этих слов у меня внутри все вдруг сжалось куда сильнее, чем от признания про измену.
Не потому, что в них было что-то красивое. А потому, что это была правда, которую невозможно было подделать.
Вчера он увидел мое лицо.
Не мои удобные фразы. Не накрытый стол. Не роль жены. Лицо женщины, которая уже все поняла и еще никому не разрешила ее пожалеть.
– И что ты в нем увидел? – спросила я тихо.
Глеб долго смотрел на меня. Потом сказал:
– Что ты уже знаешь. И что если я снова промолчу, то буду такой же мразью, как он.
Тишина после этих слов стала густой, почти плотной.
На кухне тикали часы. За окном кто-то смеялся. В батарее щелкнул металл. А я сидела и впервые за эти двое суток чувствовала не только боль, но и что-то еще – страшную ясность.
Муж меня предал.
Его лучший друг не остановил это вовремя.
И теперь я сижу напротив мужчины, который наконец принес мне правду, но правда эта все равно пахнет опозданием.
– Ты давно знал, что у нас все плохо? – спросила я.
Он чуть нахмурился.
– Да.
Я коротко кивнула.
– Все знали, да?
– Не все.
– Но ты знал.
– Да.
– И тоже молчал.
– Да.
Я откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок.
Господи. Какая же это была унизительная форма существования – жить внутри брака, который со стороны уже давно читался, а самой продолжать сервировать ужины и покупать новые полотенца.
– Я тебе сейчас очень не нравлюсь? – спросил он вдруг.
Я перевела взгляд на него.
– Что?
– Ты смотришь так, будто хочешь выгнать меня. И правильно хочешь. Я просто спрашиваю: ты мне сейчас очень не веришь или очень меня ненавидишь?
Вопрос был настолько не по-мужски точным, что я даже растерялась.
Большинство мужчин на его месте спросили бы что-то удобное:
А он спросил прямо о том, что происходило между нами в эту секунду.
– И то, и другое, – ответила я честно.
Он кивнул.
– Справедливо.
– Не надо со мной соглашаться так спокойно, – сказала я. – Это бесит.
И тут впервые за весь разговор уголок его рта чуть дернулся.
Не улыбка. Почти тень.
– Хорошо. Тогда поспорю. Я не прикрывал его. Но да, я затянул. И да, должен был сказать раньше.
– Должен был? – переспросила я. – Или просто неприятно, что я теперь знаю, какой ты тоже?
Он выдержал удар.
– И это тоже.
Я замолчала.
Неловкая правда всегда звучит убедительнее красивой. В ней нет блеска, зато есть вес. И именно из-за этого с ним было труднее, чем с Артёмом. Муж лгал привычно, гладко, удобно. Глеб говорил так, что после его слов оставалось не облегчение, а грязная честность.
– Кто она? – спросила я.
– Не знаю всех деталей.
– Имя.
Он помедлил.
– Лера.
Я повторила про себя это имя и ничего не почувствовала. Ни ревности, ни ненависти, ни боли. Только усталость. У женщин, которые долго были правильными, очень быстро заканчиваются силы на красивую ревность. Остается только внутренний холод и вопрос: что именно во мне считали таким надежным, что решили – выдержит и это?
– Она замужем? – спросила я.
– Нет.
– Молодая?
Он посмотрел на меня с тем странным мужским выражением, когда понимает, что любой ответ унизителен.
– Да.
Я усмехнулась.