Сона Скофилд – Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом (страница 11)
Конечно.
Не потому, что молодость всегда побеждает. А потому, что рядом с молодой женщиной мужчинам удобно чувствовать себя более живыми, чем рядом с женой, которая знает, сколько они платят за интернет и как мерзко храпят на спине.
– Он тебя просил молчать? – спросила я.
– Нет. Он не знает, что я в курсе полностью.
– То есть ты сам догадался?
– Не сразу. Потом увидел их вместе.
Увидел их вместе.
Я закрыла глаза.
Вот так рушится мир: не молнией, а чьей-то спокойной фразой, за которой стоит сцена, о которой ты не просила знать. Где-то мой муж был вместе с ней. Двигался, говорил, касался, смотрел. И другой мужчина это видел. А я в это время, возможно, выбирала нам постельное белье или писала Артёму, купить ли домой авокадо.
– Почему ты сейчас рассказываешь мне это так спокойно? – спросила я, не открывая глаз.
– А как надо? – тихо спросил он.
Я посмотрела на него.
– Хотя бы с чувством вины.
– Она у меня есть.
– Я не вижу.
Он чуть подался вперед.
– Потому что я не собираюсь делать из своей вины центр этого разговора. Центр – не я.
И вот тут я впервые по-настоящему растерялась.
Он говорил жестко. Почти грубо. Но именно этим и выбивался из привычного мужского набора. Не лез в роль спасителя. Не выкладывал на стол свою тяжелую мораль. Не просил за себя отдельного понимания.
Говорил о том, что болело у меня, а не у него.
Это было… непривычно.
И опасно.
Потому что женщина, которую слишком долго не видели по-настоящему, очень быстро начинает тянуться к любому, кто вдруг посмотрел без скидок.
Я встала и подошла к окну.
– Знаешь, что самое мерзкое? – сказала я, не оборачиваясь.
– Что?
– Даже не измена. И не то, что ты молчал. А то, что теперь мне придется заново вспоминать все вечера, ужины, поездки, праздники… и в каждом искать, где именно я уже была дурой, просто еще не знала об этом.
За спиной долго было тихо.
Потом Глеб сказал:
– Ты не была дурой.
Я резко обернулась.
– Не говори мне эту чушь.
– Это не чушь.
– Нет, именно чушь. Если весь мир уже что-то видел, а я нет – это как называется?
Он встал тоже.
– Это называется, что ты жила внутри, а не снаружи.
– Очень удобно для меня прозвучало.
– Я не пытаюсь сделать тебе удобно.
И снова эта невозможная честность.
Она злила. Отрезвляла. И почему-то удерживала меня от того, чтобы просто выставить его за дверь.
Мы стояли друг напротив друга посреди моей кухни – я, жена, которой только что окончательно подтвердили измену, и он, лучший друг моего мужа, который слишком долго молчал, а теперь пришел говорить правду так, будто сам себя за это не простит.
– Я тебя сейчас ненавижу, – сказала я.
– Я понимаю.
– Нет, не понимаешь. Потому что часть меня хочет, чтобы ты ушел. А часть – чтобы ты сказал еще что-то. Что-нибудь, после чего станет легче.
Он покачал головой.
– Легче не станет сегодня.
Эта фраза была жестокой.
Но, наверное, именно поэтому я ей поверила.
Не станет.
Ни сегодня, ни завтра, ни после правильных слов, ни после чужого сочувствия.
Легче вообще редко становится от правды в тот день, когда она наконец приходит в дом.
– Тогда зачем ты приехал? – спросила я почти шепотом.
Глеб смотрел на меня долго. Очень долго.
А потом сказал:
– Чтобы ты хотя бы один раз в этой истории услышала не ложь.
И вот после этого я наконец отвернулась, потому что глаза предательски защипало.
Не от него.
От того, что за последние двое суток это была первая мужская фраза, после которой мне не захотелось умыться.
Я стояла спиной к нему, глядя в окно, и чувствовала, как внутри меня медленно меняется что-то еще.
Раньше весь мой гнев был направлен только на Артёма.
Теперь в нем появился второй слой.
На Глеба. За молчание. За позднюю правду. За то, что пришел и принес ее именно так – без сахара, без оправдательной интонации, без спасительной мягкости.
И, наверное, именно это было самым опасным.
Потому что ненависть к одному мужчине делает женщину резкой.
А сложное чувство ко второму – делает ее уязвимой.