Сона Скофилд – Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом (страница 7)

И в какой-то момент вдруг ясно поняла: женщина после предательства сначала не уходит. Сначала она начинает отселять мужчину внутри себя. По сантиметру. По полке. По крючку. По чашке. По запаху. По месту в шкафу. По тону голоса, которым больше не отвечает ему как раньше.

Я вышла в прихожую и увидела его туфли.

Темно-коричневые, дорогие, аккуратно поставленные носами к двери.

Сколько раз он снимал их здесь, переступая порог после другой женщины?

От этой мысли у меня наконец сжались зубы по-настоящему.

Я схватила их и небрежно отшвырнула к стене.

Они глухо ударились о плинтус и завалились набок.

Вот и все.

Вот так выглядит моя первая сцена.

Не крик. Не пощечина. Не истерика.

Две мужские туфли, брошенные в угол чужой уже квартиры.

Я стояла посреди прихожей, тяжело дыша, и почти смеялась от горькой бессмысленности этого жеста. Ну и что? Что изменилось? Он от этого не перестал быть предателем. Я – не перестала быть униженной. Наш брак – не перестал вонять ложью, хоть в квартире по-прежнему пахло стиральным порошком, кофе и его парфюмом.

Телефон зазвонил неожиданно.

Я вздрогнула.

На экране высветилось имя: Глеб.

Лучший друг моего мужа.

Я смотрела на экран несколько секунд, не двигаясь.

Глеб звонил мне редко. Очень редко. Если и обращался – обычно по общим поводам: поздравить, спросить про совместный ужин, передать что-то Артёму, уточнить, придем ли мы на день рождения кого-то из их бесконечного мужского круга. Он был не из тех мужчин, которые легко разговаривают с чужими женами. Всегда вежливый, всегда немного в стороне. И именно поэтому его звонок в это утро показался мне странным почти до суеверия.

Телефон продолжал вибрировать в руке.

Я ответила.

– Да?

На том конце на секунду повисла пауза.

– Марина, привет.

Голос у него был низкий, хрипловатый, будто он или мало спал, или много курил, или просто слишком давно привык говорить только по делу.

– Привет, – ответила я.

– Не разбудил?

– Нет.

Снова пауза.

Я вдруг отчетливо услышала не слова, а то, как человек молчит. И это было не обычное молчание. Не бытовое. Не случайное. Так молчат, когда не знают, имеют ли право продолжать.

– Все нормально? – спросил он наконец.

Простой вопрос.

Обычный.

Но сказан он был так, что у меня в спине побежал холодок.

Потому что Глеб не спрашивал из вежливости.

Он проверял.

И в ту секунду я поняла: либо он что-то знает, либо догадывается, либо видел вчера мое лицо и понял больше, чем должен был.

Я прислонилась плечом к стене.

– А почему ты спрашиваешь?

Он выдохнул в трубку.

– Потому что ты вчера была… не очень похожа на себя.

Вчера.

Значит, он действительно заметил. На том ужине. На том самом вечере, где я уже знала, а мой муж еще нет. Значит, хотя бы один человек в их мужском мире умеет видеть женщину не только тогда, когда она улыбается удобно.

– У меня просто плохой день, – сказала я.

– Понял.

Нет, не понял. Или наоборот – понял слишком хорошо.

Мы оба молчали. И в этом молчании было больше правды, чем во всех словах Артёма за последние сутки.

– Если что, – сказал Глеб наконец, – ты можешь мне позвонить.

Я закрыла глаза.

Смешно. Именно в тот момент, когда мой брак начинал разваливаться на чашки, полотенца и лживые утренние поцелуи, в моей жизни впервые за долгое время прозвучала фраза без второго дна. Без удобства. Без игры в приличие.

Если что, ты можешь мне позвонить.

Простая мужская фраза.

И почему-то от нее у меня впервые за два дня по-настоящему подступили слезы.

– Хорошо, – ответила я тихо.

Он хотел что-то добавить, но не стал.

– Ладно. Держись.

И отключился.

Я еще долго стояла с телефоном в руке.

Потом медленно посмотрела на себя в зеркало в прихожей.

Лицо у меня было спокойное. Слишком спокойное. Из таких лиц потом вырастают решения, после которых жизнь уже нельзя собрать обратно в прежнем виде.

Я провела пальцем по нижней губе и вдруг поняла одну страшную вещь.

Меня унижала уже не только измена.

Меня унижало то, что все вокруг, кажется, давно что-то чувствовали, замечали, считывали – а я продолжала жить внутри своей правильно заправленной постели, своей ровной кухни, своей взрослой удобности.

Я была последней не только в знании.

Я была последней в правде о себе.

И именно тогда во мне впервые поднялось не горе, не шок и даже не ревность.